— Станки и земля — державные! — гремел Петр, входя в раж. — А директоров и заводчиков, кои смеют саботаж чинить и войну тянуть ради корысти — я лично велю в железа заковать и в окопы под немецкую шрапнель отправить! Пусть своей шкурой почуют, каково без снарядов сидеть!
Оглушительный, первобытный рев восторга разорвал тишину цеха. Шапки полетели в воздух.
— Любо-о-о-о! — орали литейщики. — Вот это царь! Вот это по-нашему!
— Тихо! — Петр поднял кулак, и цех мгновенно смолк. — Но и с вас спрос будет не по-старому! Отныне на каждом заводе учреждаю государевы Рабочие комитеты! Из лучших мастеров! Из честных людей! Кузьмин — будешь старшим от литейщиков!
— Я, государь?.. — растерялся мастер.
— Ты! И еще пятерых толковых выберите от каждого цеха! Ваш комитет будет глядеть за сырьем, за качеством литья и за заводской кассой! Коли увидите, что директор шельмует или негодное на фронт гонит — доносить мне лично через поручика Воронова! Но ежели… — Петр сузил глаза, и взгляд его стал беспощадным, — ежели хоть один станок встанет по лености… ежели стачку вздумаете затеять в разгар баталии — сам приеду и за ребро повешу! Заводам стоять нельзя! Снаряды нужны фронту, как воздух! Будут снаряды — будет Россия! Не будет — всех нас германец в лапти обует и рабами сделает! Дадим снаряд армии, мастера?!!
Цех ответил таким сокрушительным, яростным ревом, от которого задрожали кирпичные стены:
— Дади-и-и-им! Все отдадим, батюшка! До капли! Работать будем в три смены! За Петра! Вива-а-а-ат!
Тысячи рук тянулись к исполину. Мастеровые плакали, смеялись, крестились на заводские образа. Агитатор-подпольщик, вжавшись в чугунный лафет, в ужасе смотрел, как воскресший самодержец за пять минут выбил почву из-под всей социал-демократической пропаганды, возглавив рабочую стихию и направив ее железную мощь на спасение империи.
Петр стоял среди этого бушующего человеческого моря, тяжело дыша, с гордой, хищной улыбкой творца. Первый бой за тыл был выигран. Впереди было главное испытание — Ставка.
Интерлюдия. 1915 год.
— Вы переоценили его архаичность, мой дорогой. Слишком переоценили.
В полутемной гостиной с окнами на Мойку пахло дорогим виргинским табаком и лучшим виски. За двойными шторами тихо шелестел петроградский снегопад. Двое у камина сидели в глубоких кожаных креслах, не зажигая электричества: лица тонули в густой тени, лишь в стеклах очков того, что сидел слева, зловеще тлели отсветы березовых углей.
— Мы исходили из законов исторической инерции, — сухо отозвался второй. — Личность не способна перепрыгнуть два столетия умственного развития. Мы ожидали увидеть восточного деспота. Азиатского сатрапа с замашками голландского боцмана. Он должен был устроить здесь бойню: пороть дворян, стричь бороды рабочим, силой загонять обывателей в окопы и вернуть подушную подать. При таком раскладе столица взорвалась бы через три недели. Нам оставалось лишь вовремя направить штыки гарнизона к Зимнему дворцу.
— А вместо этого? — первый усмехнулся, и в тишине сухо звякнул хрусталь о графин. — Вместо кнута и шпицрутенов этот… голем вчера стоял на лафете в литейном цехе Путиловского и говорил с пролетариатом так, будто сам состоит в марксистском кружке. Рабочие комитеты! Контроль над прибылями директоров! Хлеб по твердым ценам! Вы понимаете, что он сделал? Он уничтожил тезисы социал-демократов за несколько минут. Рабочие готовы жрать пустой овес и лить пушки круглосуточно, потому что им кажется, будто во главе страны встал такой же слесарь, как они сами.
— Это феноменальная адаптивность хищника, — глухо уронил второй. — Он не вникает в теории, а чует нерв эпохи. Индустриальная война для него — та же Саардамская верфь, только с паровыми турбинами.
— И именно поэтому он смертельно опасен, — первый подался вперед, и полоса каминного света выхватила тонкие, холеные пальцы дипломата. — Вся эта война, черт побери, была затеяна не для того, чтобы русские получили современные заводы и вышли к Босфору на собственных дредноутах. Если он мобилизует промышленность и вытрясет казнокрадов из министерств, через два года на востоке поднимется бронированный колосс, которого мы не сломаем ни займами, ни блокадой. Карты будущего мира придется сжечь.
— Ваши предложения?
— Распутин был легкой мишенью для вербовки, но этот… его не запугать скандалами в прессе и не купить концессией. Он мыслит категориями победы и государства. А значит — только физическое устранение. До того, как он доберется до полевой армии. Яд, пуля, крушение поезда… Выбирайте инструмент, мой друг. Но этот плотник должен вернуться в могилу. Окончательно.
Часть III. Поезд на Барановичи
Императорский литерный поезд рассекал морозную мглу Северо-Запада, уходя в сырые белорусские леса.
Тяжелый локомотив серии «С» с четырьмя спаренными осями бешено пожирал версты, выбрасывая в низкое, набрякшее снегом небо снопы ослепительных искр и клочья угольного чада. Позади паровоза мягко покачивались на рессорах двенадцать темно-синих вагонов первого класса с золочеными двуглавыми орлами на массивных бортах: салон-вагон государя, вагон-столовая, бронированная связная станция полевого телеграфа и спальные покои свиты.
Внутри этого дворца на колесах всегда царила священная, заведенная десятилетиями тишина. Здесь полагалось ступать неслышно по глубоким бухарским коврам, говорить вполголоса, пить чай из фарфоровых чашек с вензелями и сохранять на лицах выражение благоговейной, меланхолической отрешенности от грешной земли.
Но в этот день, 4 февраля 1915 года по старому стилю, поезд больше напоминал осадный форт в разгар бомбардировки.
Двери между вагонами хлопали каждые пять минут. По ковровым дорожкам, поднимая сапогами снежную кашу с тамбуров, непрерывно сновали кондукторы, замасленные железнодорожные техники, фельдъегеря с кожаными баулами и бледные поручики Генерального штаба. Пахло не лавандой и французскими сигаретами государя — по коридорам гулял едкий дух солдатской махорки, карболки, горелой изоляции телеграфных аппаратов и сырой овчины.
В просторном штабном вагоне, из которого по приказу Петра безжалостно вышвырнули бархатную мебель и чайные столики, стоял непрерывный, пулеметный стрекот аппаратов Юза и Морзе.
— Еще ленту! Давай сюда сводку по Двинскому узлу, недоумок! — гремел из-за широкого стола хриплый, прокуренный бас.
Петр сидел посреди вагона на простом деревянном табурете, поджав под себя длинные, жилистые ноги в тяжелых юфтевых сапогах. На нем был тот же темный суконный сюртук преображенского офицера, расстегнутый у ворота. На животе под холщовой рубахой все еще стягивал плоть тугой бандаж, придерживавший свежий, багровый рубец после федоровского скальпеля. Рана при каждом резком повороте корпуса отзывалась тупой, дергающей болью, но царь лишь коротко, по-звериному оскаливал крупные зубы, сплевывал в медную плевательницу и снова принимался за бумаги.
Выехать смогли только сейчас. Во-первых, медики костьми ложились, но отказывались выпускать своего пациента до надежного заживления операционного шва. Во-вторых, подготовка манифеста о Рабочих комитетах заняла время, а затем Петр носился по заводоуправлениям — дабы самолично вдолбить в головы фабрикантов мысль о необходимости оных. Ведь что такое «саботаж», царь-реформатор знал не понаслышке. Кое-кому и дубинкой по спине перепало от царских щедрот, как в старые добрые времена светлейшему князю Меншикову. Впрочем, большинству хватило и словесных аргументов. Вот уж что-что, а убеждать Петр умел. Так что, прежде чем механизм Рабочих комитетов закрутился, пришлось загодя устранить те самые палки, которые уже готовы были просунуться в их колеса.
Стол перед ним был буквально погребен под кипами документов. Здесь лежали не победные парадные реляции, которые обычно подсовывали Николаю, а изнанка войны: графики движения воинских эшелонов по одноколейным веткам, ведомости расхода угля по станциям Бологое и Двинск, отчеты о падеже артиллерийских лошадей от бескормицы и страшные, сухие таблицы наличия снарядов на складах Северо-Западного фронта.
