Воронцов-Валевский тяжело, с присвистом вздохнул.

— Ассенизаторы… Романтика. Самое место для творцов новой вселенной. — Старик скривил сухие губы. — Господи, как же мне хотелось зашвырнуть обоих куда Макар телят не гонял… На рудники Седны, на самый дальний пояс Койпера, чтобы они там до конца дней своих лед долбили в темноте!

— А… почему не отправили, Аркадий Семенович? — рискнул спросить Федотов. — Регламент чрезвычайных ситуаций допускает полную изоляцию виновников…

— Потому что законы физики плевать хотели на твои регламенты, дурья башка! — академик глухо ударил концом трости о полимерный пол. — Эти два кретина привязали свои биометрические матрицы к первичному импульсу контура смещения. Их энцефалограммы — часть несущей волны резонатора. Если хоть один из них там, на Луне сломает шею — фазовый сдвиг ударит прямо по петроградскому фокусу. Они должны сидеть под боком. Под круглосуточным колпаком телеметрии. Дышать по графику, жрать по таймеру и чистить коллекторы под присмотром двух взводов охраны.

Директор снова уставился на мерцающий сапфировый вихрь. В глубине голограммы вспыхивали крошечные золотые искры — миллионы микроскопических исторических узлов завязывались в новую, прочную пространственно-временную ткань.

— Погляди туда, Федотов, — тихо произнес старик, и в голосе его прорезалась смесь ужаса и профессионального благоговения. — Мы думали, что изучаем историю. А мы разбудили вулкан и бросили в его жерло бомбу из антиматерии. Петр встал на ноги. Швы сняли. И теперь этот бешеный тип идет ломать двадцатый век голыми руками… Поток стабильный. Если раньше скакал по узлам, как блоха по собаке, то сейчас синхронизировался. Наблюдай. Каждую секунду фиксируй. Мы стоим у колыбели мира. Нашего собственного мира, Федотов.

Часть I. Государев выход

В Малом кабинете Зимнего дворца царил морозный сквозняк: Петр терпеть не мог застоялого комнатного тепла и велел держать форточки приоткрытыми, невзирая на метель.

Сам царь сидел за огромным столом, с головой уйдя в бумаги. На нем уже не было лазаретного платья. Темно-зеленый суконный сюртук преображенского покроя — без золотого шитья, с простыми костяными пуговицами, пошитый за двое суток лучшими портными столичного гвардейского интендантства, — и высокие юфтевые сапоги. Щека исполина изредка подергивалась, но взгляд круглых черных глаз был ясен, зол и въедлив.

Перед ним стоял поручик Воронов. Повязку семеновец уже снял: пальцы слушались все увереннее, хотя предметы держать еще не могли.

— Хлеб! — Петр с размаху припечатал ребром ладони ведомость Петроградского градоначальства. — Я тебя о чем спрашивал, Андрей? Сколько муки в амбарах на Охте и на Черной речке? На сколько дней городу сытости хватит, коли бураны пути занесут?

— На двенадцать дней, Ваше Величество, — негромко, но четко доложил поручик. — Если по казенной норме выдавать. А на вольных рынках мука уже втрое подскочила. Лабазники придерживают мешки, ждут весенней распутицы. На запасных путях под Вологдой и станцией Бологое стоят четыреста вагонов с сибирским зерном — паровозов не хватает, составы маневровые расцеплены, уголь не подвезен. Околоточным в полицейских частях велено к булочным наряды конных стражников ставить — бабы в хвостах с четырех утра стоят, ругаются, городовых клянут.

Петр шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— Голодный город… — глухо прорычал он. — Голодный город бунтует первым. Я сие под Москвой в девяносто восьмом году видел, когда стрельцы казенные житницы грабили. Мужик без патрона в окопе еще стерпит, а баба с голодным дитем на руках — Зимний по кирпичу раскатает! Кто хлебные эшелоны тормозит? Купцы? Статские?

— Канцелярщина, государь, — ответил Воронов. — Министерство путей сообщения ведает рельсами, Министерство земледелия — закупками, а Министерство внутренних дел — распределением. Друг другу депеши шлют, а эшелоны гниют в тупиках.

— Ничего, — усмехнулся царь недоброй, волчьей усмешкой. — Я им завтра единого начальника над хлебом поставлю. С правом расстрела и виселицы для лабазников… Ты кого привел? Где люди, о коих ты давеча сказывал?

— В приемной дожидаются, государь.

— Зови!

Воронов отворил тяжелую дубовую створку. В кабинет вошли двое.

Первым шел полковник Генерального штаба — подтянутый, сухощавый офицер лет тридцати пяти, с академическим аксельбантом на походном защитном кителе, с умным, строгим лицом и цепким взглядом. Он вытянулся во фрунт по всем правилам воинского устава:

— Генерального штаба полковник Арсеньев, Ваше Величество! Начальник оперативного отделения штаба Северо-Западного фронта!

Вторым, чуть робея и близоруко щурясь сквозь круглые роговые очки, вошел господин средних лет в поношенном, но опрятном вицмундире ведомства просвещения. Редеющая бородка, высокий лоб кабинетного ученого, пухлые профессорские пальцы, судорожно сжимавшие кожаную папку с тиснением Петроградского политехнического института.

— Профессор… э-э… механики и заводской организации Лихачев, Петр Дмитриевич, государь, — неловко наклонил голову ученый.

Петр встал во весь свой двухметровый рост. Оперся обеими руками о дубовый стол, наклонился вперед, оглядывая вошедших с головы до пят:

— Садитесь к столу. Ты, полковник, стало быть, мозгом армии числишься? Диспозиции рисуешь?

— Так точно, Ваше Величество. Разрабатывал план Варшавско-Ивангородской операции.

— Добро. А ты, профессор? Книжки мудреные студентам читаешь?

Лихачев сглотнул, поправил очки:

— Не только книжки, Ваше Императорское Величество… Я заведую кафедрой холодной обработки металлов. До войны консультировал Путиловский и Обуховский заводы по переходу на американский поточный метод механической расточки орудийных стволов.

— О! — глаза Петра блеснули. — Вот это дело! Про станки я с тобой потолкую особо. Но скажите мне оба, господа умники: вы армию знаете, чертежи знаете… А сам завод кто знает?

Петр резко повернулся к Воронову:

— Андрей! Где люди от заводов? Где мужики от горна и станка? Почему передо мной штабной да профессор, а мастерового человека нет? Где выборные от цехов⁈

Воронов смутился, опустив глаза:

— Государь… Помилуйте. У меня, офицера лейб-гвардии, связей в рабочей среде отродясь не водилось. Офицеру с фабричными знаться не по чину, да и опасно: там полиция за каждым следит, забастовочные комитеты подпольные сидят, социал-демократы агитацию ведут… Рабочий нынче озлоблен, к властям недоверчив.

Петр нахмурился, и зловещий желвак заходил под его щекой:

— «Не по чину»? А из пушек стрелять, что они льют — по чину? Заводы встанут — чем немца бить будешь? Дворянским гонором? Озлоблен рабочий, говоришь? Подполье сидит?..

Воронов помрачнел еще больше и виновато переглянулся с профессором Лихачевым.

— Не просто сидит, государь, — тихо взял слово профессор, нервно расстегивая тугие медные замки на своей пухлой кожаной папке. — В цехах форменный бунт зреет. И не стихийный вовсе. Работает вышколенная, прекрасно организованная агентура. Социал-демократы, большевики, эсеры… Вчера на Обуховском и за Нарвской заставой рабочим пачками совали свежие оттиски. Вот, извольте взглянуть… Мне декан механического передал, студенты с Путиловского утром принесли.

Лихачев дрожащими пальцами вынул из недр портфеля два серых, скверно пропечатанных на папиросной бумаге листка, и робко положил их на сукно перед царем.

— И не только листовки, Ваше Величество, — добавил Воронов, желчно скривив губы. — В казармах запасных батальонов столичного гарнизона и по фабричным баракам уже неделю нелегальную газету «Правда» передают из полы в полу. Призывают бросать работу, глушить топки мартенов и объявлять всеобщую забастовку. Твердят: «Ни одного снаряда на бойню капиталистов!» Пишут, что война затеяна ради барышей британских и французских банкиров, а солдатам на передовой надобно не в немца стрелять, а брататься через проволоку и поворачивать штыки на Петроград.