Петр коротко, по-волчьи усмехнулся:

— Наш человек. Завтра к девяти утра доставить Маниковского из Кронштадта. Объявить генерал-фельдцейхмейстером и начальником ГАУ. Дать ему чрезвычайные права: все сталелитейные, оружейные заводы империи подчинить ему по законам осажденной крепости. Коли заводчик частный за снаряд ломит три цены — завод отобрать в казну без выкупа, а хозяина нижним чином в полк!

Николай торопливо скрипел пером, выводя фамилию опального генерала:

— Записал… Дальше Совет министров. Председатель — статс-секретарь Горемыкин Иван Логгинович. Он сам молит об отставке, говорит: «Я старая шуба, которую вынули из нафталина, чтобы прикрыть дыру».

— В отставку старика, — махнул рукой Петр. — Пусть в деревне грехи замаливает. На его место нужен не шут гороховый, а управляющий, который хлеб и уголь держать умеет. Что с путями железными?

— Рухлов Сергей Васильевич, министр путей сообщения, — ответил Николай. — Человек дельный, старой закалки, но дороги задыхаются. Пропускная способность ветки на Варшаву и к Карпатам исчерпана. Эшелоны с мукой стоят на запасных путях, пока на фронт гонят порожняк.

— Порожними на фронт идут?!! — страшно зашипел Петр. — А сам Рухлов что, мух ноздрями ловит?

— Саботаж, Петр Алексеевич, — развел руками Николай. — Иными словами — его распоряжения попросту не исполняются.

— Значит так, — Петр тяжело оперся кулаками о карту Российской империи, лежавшую на краю стола. — Все железные дороги объявить на военном положении. Паровозы и вагоны частных обществ изъять. За простой эшелона с хлебом дольше четырех часов — расстрел начальника станции. И слушай меня, Николка: к незамерзающему морю выход есть?

Николай вздрогнул от неожиданности вопроса:

— К океану?.. В конце прошлого года утвердили проект… Железная дорога от Петрозаводска на Мурманский берег, к Кольскому заливу. Чтобы принимать военные грузы от англичан, пока Балтика заперта германским флотом, а Дарданеллы — турками. Но там болота, сопки, мерзлота… Инженеры говорят — строить три года.

— Полгода! — кулак Петра опустился на Мурманское побережье с силой кузнечного молота. — Батальоны арестантов туда согнать! Инженеров лучших поставить! Охочих людей деньгами завлекать на работу! Хоть с бабы своей цацки сними, продай, но деньги на сие достань! Будет сквозной рельс к морю — будет у России дыхание, даже если кайзер всю Польшу сомнет! Завтра же проект и смету мне на стол!

В гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь воем балтийской метели за разбитым окном.

— А с Думой что делать, Ваше Величество? — тихо спросил Николай, отложив перо. — Завтра, двадцать седьмого января, открывается трехдневная сессия Государственной думы. Бюджетная. Депутаты на взводе. Лидер кадетов Милюков требует отчета о снабжении армии, социал-демократы и трудовик Керенский прямо с трибуны кликушествуют. Правые во всем винят «немецкое засилье». Если я распущу сессию — начнется скандал.

Петр выпрямился во весь свой исполинский рост. Острые усы над жестко сжатыми губами шевельнулись в презрительной усмешке:

— Распустить? Спрятаться в Царском Селе за бабьи юбки⁈ Нет. Мы пойдем в Таврический дворец.

Николай опешил:

— Сами? В Государственную думу?

— А куда же еще? — прогремел Петр. — Я с голландскими купцами торговался, в Лондоне в парламенте споры слушал, боярскую спесь ломал на глазах у всего честного народа! Чего мне бояться крючкотворов и помещиков? Мы явимся туда вместе. Ты наденешь походный китель полковника, встанешь рядом. И мы не разгонять их будем. Мы свяжем их одной цепью!

Великан повернулся к Воронову:

— Милюков этот речист? Вот и поставить его во главе комиссии по контролю за союзными поставками. Гучкову, горлопану купеческому, поручить закупку сырья для патронных заводов. Хотят господа думцы спасать Россию? Впрягайтесь в оглобли! Тяните воз вместе с царем! А если кто откажется работать в войну или начнет интриги плести — судить всенародно как перебежчика к Вильгельму! Посмотрим, сколько спеси останется у их краснобаев, когда вместо речей придется отвечать за рельсы и пуды муки!

Поручик Воронов смотрел на предка дома Романовых, чувствуя, как по спине бежит мороз. Это была не слепая ярость самодура. Перед ним стояла чистая, беспримесная, олицетворенная беспощадная государственная хватка. Исполин не разрушал хрупкое равновесие воюющей империи — он намертво скручивал ее разрозненные, гниющие узлы прочной корабельной снастью.

— А фронт, государь? — негромко напомнил поручик. — Главная беда не здесь, она — на театре военных действий.

— Знаю, — лицо Петра застыло гранитной маской. Боль внизу живота, где стягивали плоть свежие хирургические швы Федорова, глухо пульсировала, но воля снова и снова подавляла немощь плоти. — Коновал твой сказал — нынче нитки выдергивать рано, а через два дня, двадцатого генваря, швы точно снимет. И мы едем.

— Куда прикажете готовить литерный поезд? — поднял голову Николай.

— В Барановичи! В Ставку! — отчеканил Петр. — Я должен лично взглянуть на твоего дядю Николашу и его стратегов прямо в их вотчине, а не в сих кабинетах. Карты, диспозиции, оперативные журналы. Если генералы разучились воевать — напомним им Полтаву и взятие Выборга.

Он повернулся к поручику:

— Поручик Воронов!

— Я, Ваше Величество! — офицер вытянулся в струну.

— Назначаю тебя моим полевым адъютантом. Сейчас — взять под команду сводную роту Семеновского полка. Сменить караулы Зимнего, убрать городовых, выставить пулеметные гнезда в воротах и у подъездов. Если кто из придворных прихлебателей или газетчиков сунется без моего пароля — арестовывать на месте.

— Есть, Ваше Величество!

— Ступай.

Воронов четко щелкнул каблуками, развернулся и упругим шагом вышел из зала. В коридорах дворца уже глухо стучали приклады заступающего семеновского караула.

Петр остался стоять у окна. Дернул шпингалет, открыл раму, подставив лицо ледяному балтийскому ветру… За Невой, над шпилем Петропавловского собора, где два столетия покоился его прах, занимался тусклый, мглистый январский рассвет 1915 года. Где-то там грохотали фронты Первой мировой, и Петр всем своим существом чуял их как натянутую струну. Чиркни ножиком неумело — и лопнет…

Глава 6

Глава 6

Интерлюдия XXIV века: Лунный курорт для двух гениев

Третьи сутки в центральном зале координации Сектора темпоральных интервенций пахло озоном от высокотемпературных сверхпроводников, остывшим кофе и старым добрым валидолом.

Действительный академик Воронцов-Валевский сидел в высоком операторском кресле, не шевелясь. Пальцы старого физика, стиснутые на набалдашнике графеновой трости, походили на сухие корни реликтового дуба. Серое сморщенное лицо с темными мешками под запавшими глазами было неподвижно, лишь красные от лопнувших сосудов белки неотрывно следили за трехмерным сапфировым веретеном, мерно вращавшимся в центре голографического колодца.

Вектор хронопотока, вопреки всем учебникам квантовой динамики, не истончался. Он наливался чудовищной плотностью. То, что началось как идиотская выходка двух оболтусов, теперь пускало корни в само полотно континуума, перекраивая прошлое и превращаясь в один из становых хребтов той самой реальности, в которой существовал Институт «Хронос».

Бесшумно скользнула створка пневмодвери. В зал, стараясь не скрипеть форменными ботинками, вошел куратор надзора Федотов с голопланшетом в подрагивающих пальцах.

— Аркадий Семенович… — шепотом позвал он.

— Не пищи, Федотов, я не сплю, — скрипуче отозвался академик, не поворачивая головы. — Докладывай. Куда ты дел наших юных лауреатов премии Дарвина?

— Переведены на шестнадцатый технический горизонт лунной исследовательской станции «Тихо Браге», — торопливо отчеканил куратор. — Лишены исследовательских статусов, переаттестованы в операторов очистных систем нулевого ранга. Прямо сейчас перепрошивают логические блоки тяжелых роботов-ассенизаторов в секторе переработки гидропонного шлама. Без права выхода в общую инфосеть.