— «Военный министр — генерал от кавалерии Сухомлинов Владимир Александрович…» — Петр остановился, и глаза его налились дурной, бешеной кровью. Он с силой ударил кулаком по столешнице: — Этот?!! Этот щеголь толстобрюхий, из-за которого мои семеновцы голыми руками немецкие гранаты ловят?!! Который снаряды заводам частным за мзду рассовал?!! И он от святого мужика милость получал?!!

— Супруга его… Екатерина Викторовна, — выдавил Николай, белея губами. — Она была безгранично предана Григорию… Просила за мужа…

— За мужа просила! — взревел Петр. — Баба армией командует?!! Срам! Блуд! Иудино семя! А это кто? «Штюрмер Борис Владимирович»?

— Член Государственного совета… Григорий прочил его в скором времени на место Горемыкина… или на Министерство иностранных дел…

— Немец? В войну с германцем — немца во главу державы ставить?!! — голос великана ударил под своды гостиной, как сорокафунтовая мортира. — Вы вовсе из ума вышли⁈ Да в мое время за одно такое ходатайство на дыбе мясо с костей драли! Всех! Все министерство — к чертовой матери! Завтра же указ: Кабинет разогнать, министров под трибунал, имущество отписать в казну на литье пушек!

Петр швырнул лист на стол, тяжело дыша. Судорожный тик дернул его щеку.

— Всех ссадить! Всех до единого!

В комнате повисла тяжелая тишина.

И вдруг сквозь эту тишину раздался голос. Спокойный, негромкий, но отчетливый голос боевого офицера.

— Государь, — шагнул вперед поручик Воронов.

Петр резко обернулся, вперив в поручика тяжелый, налитый свинцом взгляд:

— Что скажешь, семеновец? Заступаться за воров вздумал?

— Никак нет, Ваше Величество, — Воронов не опустил глаз. Он стоял прямо, подтянутый, с серой окопной складкой у губ. — За одну Варшавскую операцию всю эту свору к стенке поставить следовало бы. Но позвольте сказать солдату с передовой. Разогнать Кабинет за один день — дело нехитрое. Трость у вас тяжелая, рука твердая. Но кем заменить?

Петр прищурился:

— Кем? Людьми верными! Честными! Дельными!

— А где их взять завтра к утру, государь? — тихо, но с неожиданной твердостью поддержал офицера Николай. Император поднял голову. Страх, давивший его последние часы, вдруг начал невольно уступать место странному, выстраданному спокойствию. Он увидел, что грозный предок столкнулся с той самой стеной, о которую сам Николай разбивал лоб все двадцать лет своего царствования.

— Поймите, Петр Алексеевич, — заговорил Николай, и голос его впервые окреп. — Государство двадцатого века — это не полковая изба, а гигантская, страшная машина. Это миллионы пудов хлеба по железным дорогам каждый день. Это уголь из Юзовки на петроградские заводы. Это координация кредитов в Париже и Лондоне. Разогнать министерства разом — значит остановить снабжение армии. Через трое суток фронт рухнет без хлеба и бензина. Начнется бунт, который вы не угомоните никакой картечью.

Петр замер. Его грудь мерно вздымалась. Он слушал. Природный гений государственного строителя, прагматика и техника мгновенно отделил эмоцию гнева от жестокой реальности управления. Он вспомнил, как сам в 1700 году, разогнав старые боярские приказы, едва не утопил страну в административном хаосе, пока не создал коллегии.

— Продолжай, Николка, — буркнул исполин, опускаясь на край уцелевшего кресла и опираясь на трость. — Говори, коль не брешешь.

Николай перевел дух. Руки его перестали дрожать:

— В Государственной думе сидит Прогрессивный блок. Кадеты, октябристы. Милюков, Родзянко, Гучков. Они только и ждут, чтобы власть оступилась. Стоит разогнать правительство и учредить прямое правление без подготовленных людей — Дума объявит нам бойкот. Промышленники остановят поставки. Земский союз прекратит снабжение лазаретов. Начнется всеобщая политическая стачка. Мы окажемся в кольце врагов внутри собственной столицы.

— Буржуа пищать будут? — скривился Петр. — На дыбу вожаков.

— На дыбу нельзя, государь, — качнул головой Воронов. — Гучков держит Военно-промышленный комитет. Милюков связан с английским посольством напрямую. Англичане при малейшем перевороте перекроют морские поставки свинца и хлопка через Архангельск. Мы останемся без пороха вовсе. Менять систему нужно не топором, а точным хирургическим ланцетом. Как профессор Федоров вас резал: удалить причину болезни, но не задеть главные артерии.

Петр перевел взгляд с поручика на Николая. В глазах царя-предка промелькнуло нечто похожее на скупое, тяжелое одобрение:

— Ишь… А ты, щенок, не вовсе дурак, как погляжу. Когда хвост прищемили — и мыслить начал по-державному. Ну? Давай свой министерский расклад. Кто гниль безнадежная, а кто дело тащить может?

Николай придвинул к себе свежий лист бумаги, обмакнул перо:

— Начнем с военного ведомства, — выдавил он, и рука его с пером снова предательски дрогнула. — На нем сейчас сошелся весь узел. Военный министр — генерал от кавалерии Владимир Александрович Сухомлинов. Напомню: генерал пользуется… пользовался полным моим доверием, — опустив глаза, тихо произнес царь. — И Григорий Ефимович за него стоял горой. Но на фронте… Верховный главнокомандующий, дядя Николаша, его люто ненавидит. Пишет мне из Ставки, что снарядов нет, тяжелой артиллерии нет, винтовок не хватает даже пополнениям.

— Не хватает? — Петр с грохотом опустил трость на паркет. — Война идет седьмой месяц! Как может не хватать железа державе, в которой Демидовы двести лет руду плавят?!!

— Государь, позвольте сказать, — шагнул вперед поручик Воронов. Раненое плечо офицера дергало тупой болью, но в глазах горел злой окопный огонь. — Наша батарея выпускала по три снаряда в день на орудие, а немцы перепахивали наши окопы сотнями тяжелых чемоданов! А господин Сухомлинов в Петрограде заявляет, что война решится кавалерийским наскоком и штыковым ударом, как при Суворове! Он казенные орудийные заводы загрузить отказался, а французские заказы провалил! В войсках открыто говорят о государственной измене!

— Измене? — Петр медленно прищурился, и зловещий тик дернул его щеку. — Говори.

— Сухомлинов не просто фаворит, Ваше Величество, — горько подтвердил поручик. — Игрок, бонвиван. Жена молодая наряды из Парижа выписывает, а вокруг него вьется некий полковник Мясоедов — контрразведка Северо-Западного фронта уже шепчет, что через него тайны уходят германскому генштабу.

— В кандалы, — страшно и тихо произнес Петр. — Не в отставку. Не в поместье. Завтра на рассвете взять Сухомлинова в его постели. Снять генеральские погоны, опечатать все бумаги министерства, контрразведку вывернуть наизнанку. А Мясоедова этого — на дыбу. Пусть палачу расскажет, почем нынче немец платит за русскую кровь!

Николай судорожно сглотнул:

— Но… Петр Алексеевич! Сухомлинов — полный генерал, любимец двора… Если арестовать военного министра в разгар боев в Восточной Пруссии — что скажет союзный Париж? Что скажет армия?

— Армия три дня водку пить будет от радости, дурья твоя голова! — рявкнул царь-реформатор. — Солдат в окопе должен знать: за пустой патронный подсумок царь дерет шкуру не с него, а с генерала! Кем заменить? Кто пушки знает?

Николай растерянно посмотрел на чистый лист:

— Назначить кого-то из помощников? Генерал Беляев усидчив, но он чиновник, писарь…

— Не чиновника надо! Бомбардира! — отрезал Петр.

— Есть такой человек, государь, — быстро произнес Воронов. — Генерал-майор Алексей Маниковский. Бывший начальник Михайловской артиллерийской академии. Сейчас он комендант Кронштадтской крепости.

При слове «Кронштадт» глаза Петра метнулись к офицеру:

— Кронштадтский комендант? Почему не при пушках в столице?

— Сухомлинов его с глаз долой услал, — пояснил поручик. — Маниковский еще до Сараевского выстрела кричал на всех совещаниях, что надвигается война моторов и тяжелого чугуна, требовал расширения казенных заводов и создания пороховых резервов. Человек прямой, злой, перед двором спины не гнет, воровства не терпит органически. Если дать ему Главное артиллерийское управление — он частных заводчиков заставит работать на победу, а не на дивиденды!