— В лечебнице. Его враг Селиванов... эта сволочь... три пули в него всадил. В грудь и живот. Врачи говорят, что не спасут и он не доживёт до утра.

Я уже не слушала, схватила свой чемоданчик и быстро тепло оделась.

— Зарема, меня не жди.

— Удачи! – крикнула она нам вслед.

* * *

Мы мчались по улицам Петербурга, экипаж знатно трясло. Я держалась за край сиденья и смотрела на Гайдара. Он сжимал руки в кулаки.

— Расскажи, что знаешь, – потребовала я.

— Селиванов подстерёг Георгия и его жену у банка, – ответил он. –И выстрелил в него трижды. Две пули в грудь, одна в живот. Анфиса, его жена в панике. Врачи говорят, что раны смертельные и надежды нет.

— Надежда есть всегда, – отчеканила я. – Пока пациент дышит и пока его сердце бьётся.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула надежда.

— Ты спасала моих людей, Марья. Я видел, как ты работаешь. Ты и меня спасла. Скажи, ты сможешь ему помочь?

— Пока не увижу, как там всё, я не знаю, – ответила честно. – Но я сделаю всё возможное. Обещаю тебе.

Он кивнул.

* * *

В лечебнице в коридоре стояла молодая женщина. Брюнетка, очень красивая, но с лицом, мокрым от слёз. Она дрожала, была в ужасе и отчаянии. Она была на грани.

Гайдар подошёл к ней и заговорил:

— Анфиса, перед тобой моя невеста, Марья Арсеньевна Зорина. Мы были вместе, когда получили весть, и она...

Я перебила его, не до церемоний.

— Анфиса, – проговорила я, подходя к ней. – Я знаю, что делать. Позволь мне помочь твоему мужу.

Она закусила губу и нахмурилась, потом кивнула.

— Пожалуйста, – прошептала она. – Если вы можете, то сделайте это!

— Сделаю всё от меня зависящее, – произнесла я.

Правда, к пациенту пришлось пробиваться угрозами. Местные врачи не хотели меня пускать, но друзья Рябинина были весьма убедительны, что я должна быть там.

Меня пропустили. Влетела в операционную и выругалась, потому что операционная была убогой.

Никакой стерильности и антисептиков, и всё весьма примитивно.

Так, Рябинин.

Мужчина лежал на столе весь бедный, даже почти серый. Пульс был на грани.

Я вымыла руки. Со мной была медсестра, которую я выбрала.

— Что вы делаете? – спросил хирург, который до этого пытался меня остановить.

— Спасаю жизнь, – ответила холодно. – Если вы хотите помочь, то мойте руки. Если нет – уйдите.

Он остался из любопытства. И я начала.

Я внимательно и тщательно осмотрела раны. Пули уже были извлечены, но самый крупный сосуд в брюшной полости был повреждён. Кровь медленно, но непрерывно сочилась.

Я взяла скальпель и осторожно расширила рану, и увидела повреждённый сосуд. Он был рассечён, а не перерезан. Хирург, извлекая пулю, задел его.

Пальцами очень крепко зажала сосуд и быстро наложила шов. Потом ещё один шов и ещё. Кровь остановилась.

Я выдохнула и проверила пульс. Слабый, но есть. Затем проверила зрачки. Они реагировали.

Я долго работала. Не знаю, сколько прошло времени, но не чувствовала усталости, я знала только одно: я должна его спасти.

И вот я зашила последнюю рану и наложила повязку. Проверила пульс и выдохнула.

— Он будет жить, – проговорила я и вышла в коридор.

Гайдар ждал там. Он сидел на скамье. Был сильно хмур.

Ко мне тут же подошла уставшая и бледная Анфиса.

— Марья, – прошептала она, боясь услышать ответ. – Что с ним?

Она посмотрела на неё и ободряюще улыбнулась.

— Твой Георгий, Анфиса, родился в рубашке. Даже не знаю, как ему это удалось. Но две пули застряли чётко в рёбрах, и даже в брюшной полости третья пуля не задела ни кишки, ни органы. У него есть повреждение крупного сосуда, но я его зашила. Он потерял много крови… тут бы переливание ему сделать, но увы, пока этого нет…

Она шумно выдохнула и крепко обняла меня. Начала благодарить. Я смотрела через её плечо на Гайдара.

Он тоже посмотрел на меня, и в его глазах было столько всего. Гордость, благодарность и любовь.

Анфиса плакала, но улыбалась.

— Спасибо, – шептала она. – Я не знаю, что ещё сказать.

— Ничего не говори, – ответила я. – Просто будь с ним. Это лучшее лекарство.

Она кивнула.

С этого дня я стала личным врачом Георгия Рябинина, друга Гайдара.

А ещё меня местные врачи попросили остаться.

Хирург лечебницы, который извлёк пули, но не смог остановить кровотечение, был впечатлён.

— Сударыня, – произнёс он. – Я не знаю, как вы это сделали, и не знаю, откуда у вас эти знания, но я прошу вас… Нет, не так. Я умоляю вас, останьтесь и покажите нам, расскажите, как вы это сделали. Потому что мы были уверены, что господина невозможно спасти. Я извлёк пули, но я не смог остановить кровь. Я не знал, что делать. А вы знали.

Я посмотрела на его уставшее лицо и руки, которые знали только старое и примитивное, но всё же искусство врачевания, и согласилась.

— Хорошо, но у меня одно условие.

— Какое?

— Никаких вопросов о том, откуда я это знаю. Просто смотрите, слушайте и учитесь.

Он согласился.

И я осталась. Провела тут ещё три операции. Показала, как правильно обрабатывать раны и накладывать швы. Как останавливать кровотечение и предотвращать заражение. Как вообще надо ухаживать за послеоперационными больными.

В глазах врачей было удивление и восхищение.

А ещё я написала записку Склифосовскому.

«Многоуважаемый Николай Васильевич!

Пишу Вам из лечебницы на Литейном. Я временно задержалась здесь, так как помогаю другу моего жениха, который был тяжело ранен.

Хирург извлёк пули, но не смог остановить кровотечение. Я завершила операцию и уверяю вас, пациент будет жить.

Заодно я провожу некоторое обучение для местных врачей. Показываю, как можно спасать тех, кого раньше считали безнадёжными. Они учатся. И

Надеюсь, Вы не будете против, если я задержусь здесь ещё немного?

С уважением, Марья Зорина».

Я отправила записку с посыльным, и вернулась в палату Рябинина. Анфиса сидела рядом с мужем и держала его за руку. Смотрела на него с любовью и нежностью.

А я подумала: «Господи, спасибо тебе за то, что я здесь и что я могу делать. За то, что я нужна».

И впервые за долгое время я почувствовала, что я на своём месте. Теперь окончательно и бесповоротно я знала, что всё правильно. Это моё время, хоть я и родилась в будущем. А Гайдар мой мужчина, хоть я и дала обещание, что никаких больше кавказцев.

* * *

Рябинин выздоровел. Я разрешила ему возвращаться в нормальную полноценную жизнь. С Анфисой мы сдружились. Ещё бы! Мы узнали, что обе из будущего!

Наговорились мы всласть. Ох, как же хорошо, когда есть человек, который тебя понимает во всём и можно спокойно поговорить, используя привычные словечки и сленг. Я как будто в спа сходила, честное слово.

А после этого, в больнице меня очень просили приходить, иногда работать, и учить, но я сказала, что это будет редко, потому что я начала учиться.

Ну, вы сами понимаете, учиться мне не надо было, а вот получить диплом, очень даже.

Официальное зачисление состоялось в среду.

Склифосовский вызвал меня и Зарему в свой кабинет.

— Зорина, – произнёс он, глядя на меня. – И... – он запнулся, глядя на Зарему.

— Зарема, – ответила она. – Дочь Ахмата.

— Без фамилии? – переспросил он.

— Горянка, – пожала она плечами. – Девушкам фамилий не дают, только имена отцов.

Склифосовский помолчал, потом кивнул и сказал:

— Значит будешь Зарема Ахматовна Горянская.

Зарема нахмурилась и решительно тряхнула головой.

— Нет, не Горянская. Пусть будет Горская.

Он почесал кончик носа и кивнул.

— Хорошо, пусть так, – проговорил он и внёс правки. – С этого дня вы обе официально зачислены в число слушательниц моего курса при Медико-хирургической академии.

Он протянул нам два документа с печатями.

— Вот ваши свидетельства. Поздравляю с зачислением.