— Просто поверьте мне, когда вы исчезнете, она поймёт, что без вас ей пусто. Что мир без вас серый, и что вы ей нужны, как воздух. И она сама придёт, – проговорила она ласково и мягко.

И я долго молчал, размышляя. Потом посмотрел на неё и сказал:

— Вы мудрая женщина, Анфиса.

— Я просто люблю нестандартные задачи, – ответила она улыбкой. – Даже сердечные.

Я кивнул и улыбнулся ей.

— Я попробую. Спасибо вам.

Что я теряю? Может, и правда, подействует?

— Не за что. Пригласите нас потом на свадьбу.

— Обязательно. Если она меня простит, вы будете почётными гостями.

* * *

И я думал о её словах. Потом понял, что Анфиса права. Я слишком давил и требовал. Я хотел, чтобы Марья была исключительно моей, я не давал ей выбора, хоть и обещал, что она будет учиться и я даже помогу ей.

Но теперь я понял, что она и сама всё может. Без меня.

И меня это ранило сильнее, чем я думал.

Поэтому я решил, что буду действовать по совету Анфисы. Я напишу ей, что я здесь в Петербурге и скажу ей всё, что чувствую. Я скажу, что готов ждать, пока она не решит, что готова быть со мной. Или пока не скажет, что никогда не будет готова.

А потом я исчезну, уеду в аул и займусь делами.

Если она вернётся, то я буду самым счастливым человеком на свете. Если нет... Что ж, тогда я буду любить её издалека. И буду оберегать её. Даже если она выйдет замуж за другого…

От этой мысли я вздрогнул. И сердце сжалось.

Она – моя жизнь.

* * *

Сидел и смотрел на чистый лист бумаги. Передо мной стояла чернильница, рядом лежало перо. И я не знал, с чего начать.

Прошло три дня с тех пор, как мы с Георгием вытащили его жену из лап похитителей. Три дня с тех пор, как я видел, как он смотрит на неё, а она на него. Как сильно они любят друг друга.

Я завидовал, не буду врать.

И я отчаянно хотел того же с Марьей.

Взял перо, обмакнул в чернильницу и начал писать.

«Марья Арсеньевна, душа моя,

Пишу тебе из Петербурга.

Знаю, что ты, вероятно, не хочешь меня видеть, и вероятно, не хочешь меня слышать. Но я должен сказать тебе то, что не сказал раньше.

Прости меня, я был неправ, когда кричал на тебя. Я был неправ, когда разорвал то письмо и когда сказал, что запру тебя дома и не дам тебе учиться. Я был неправ, когда говорил, что твоя медицина – это блажь, что не женское это дело, а ты должна сидеть дома и рожать детей.

Поверь, краса моя, то было сказано в порыве гнева. Я был сильно зол. У меня были проблемы с аулами, враги точили зубы на мои земли, и я должен был решать вопросы с соседями, которые хотели меня уничтожить. И я сорвался на тебе, на единственном человеке, который не заслуживал этого.

Но это всё оправдание, просто жалкое объяснение.

Я бы никогда не запер тебя, и никогда не запретил бы тебе идти к своей мечте.

Я люблю тебя, Марья.

Люблю так, что не могу дышать без тебя. Люблю так, что готов на всё, чтобы ты была счастлива.

Понял, что не хочу, чтобы ты была со мной из страха или из чувства долга, или потому что я тебя заставил. Я хочу, чтобы ты была со мной потому, что ты сама этого хочешь, и, если меня любишь.

Вероятно, ты сейчас смеёшься надо мной. Или злишься. Быть может, думаешь, что я просто пытаюсь тебя вернуть. Но это не так, я просто говорю тебе, что сейчас чувствую.

Всё это время я был рядом. Когда ты уехала из аула, я последовал за тобой и шёл по пятам. Ограждал тебя от опасностей, о которых ты не знала. И убирал препятствия, которые могли тебя остановить.

Я был твоей тенью, был рядом. Всегда.

Ты, вероятно, спросишь, почему я не подошёл? Почему не остановил тебя?

Потому что я боялся, что ты прогонишь меня и люто возненавидишь меня. Боялся, что если я появлюсь, то потеряю тебя навсегда.

А теперь я пишу это письмо, и надо же, но тоже боюсь, что ты его не прочтёшь. Или прочтёшь, но не ответишь. Боюсь, что ты и посмеёшься, или разозлишься.

Но я всё равно пишу, потому что не могу молчать.

Я не знаю, что будет дальше, вернёшься ли ты ко мне. Я не знаю, полюбишь ли ты меня когда-нибудь. Я ничего не знаю, но знаю только одно… Я бесконечно сильно люблю тебя. И буду любить всегда.

Мне свыше пришли стихи. Я написал их ночью, когда не мог уснуть. Они не очень хорошие, всё же я не поэт, но они отражают мои чувства.

Твой навеки, Гайдар Черкасский».

Я отложил перо и посмотрел на написанное. Письмо было несуразным, но я не стал переписывать. Пусть будет так, как есть.

Потом взял другой лист и начал писать стихи, которые пришли сегодня ночью.

Ты – как рассвет в горах,

А я – мрачная тень в ночи.

Ты – как свет в глазах,

Я – самый громкий немой крик.

Моя душа навек твоя,

Моё сердце бьётся,

Пока бьётся твоё.

Каждую ночь я закрываю глаза

И вижу твой лик.

Твои глаза, как изумруды,

Они горят в темноте.

Я бесконечно покорён тобою.

И буду любить тебя вовек.

Я перечитал. Стихи были плохие и неуклюжие. Но они были от сердца. А моё сердце принадлежало ей.

Я сложил письмо и запечатал сургучом. Написал свой адрес, и отдал Исмаилу.

— Отправь ей, – попросил его.

Исмаил взял письмо и кивнул. Потом потоптался на месте, провёл рукой по волосам и вздохнул.

— Что такое? – нахмурился я.

— Князь, – произнёс он, – я тоже хочу написать письмо.

— Зареме? – спросил я.

Он помолчал и посмотрел в сторону, но кивнул со словами:

— Да.

Я поднял бровь.

— Ты уверен? Она тебе нужна?

— Нужна, – ответил он. – Она уехала с Марьей-княжной, и я... я не знаю. Я думал, что она мне не нужна. Что она просто назойливая девчонка, которая от меня не отстанет, но теперь думаю о ней каждый день. Я стал как дурак. И я не знаю, что с этим делать.

Я усмехнулся.

— Так ты влюбился, Исмаил.

— Может быть. Но я хочу написать ей, сказать, что был дураком, и что жалею, и… скучаю.

— Тогда пиши. Что тебя останавливает?

Он покачал головой. И сел за стол, взял перо и начал старательно писать.

Потом отложил перо и вздохнул.

— Как думаете, она ответит? – спросил Исмаил.

Я пожал плечами.

— Не знаю, мой друг, но ты хотя бы попробовал. Это уже что-то.

Он кивнул и запечатал письмо.

— Отправлю письма вместе.

— Хорошо.

И остаётся только ждать.

Глава 52

* * *

— МАРЬЯ —

Мы с Заремой получили письма. Мне пришло от Гайдара, а ей от Исмаила.

Зарема сидела за столом, читала его письмо и вдруг её лицо стало красным и она вскочила, что стул опрокинулся.

— Ты чего? – спросила я, отрываясь от своего письма. – Он плохое что-то написал?

Зарема не ответила. Она смотрела на письмо так, будто это было мерзкое насекомое, а потом она схватила кинжал.

Я не успела даже охнуть, как она подлетела к софе, схватила подушку с весёлыми кисточками и вонзила в неё кинжал. Раз, другой и третий, и перья полетели во все стороны, они закружились в воздухе, как снег.

Зарема кромсала подушку с таким остервенением, будто это была не подушка, а сам виновник её душевного смятения.

— Зарема! – рявкнула я. – Ты с ума сошла?!

— Исмаил! – выкрикнула она, продолжая терзать несчастную подушку. – Написал, что любит и жить без меня не может! Когда он это понял?! Мы даже ни разу под луной не ходили! И как мне быть теперь?! Ух, убить его мало!

Я в шоке уставилась на неё и не знала, смеяться мне или хвататься за голову.

— Под луной? – переспросила я. – Это так называется? Ты хотела сказать, что он на свидание тебя не звал, да?

— У нас так называется вообще всё! – отрезала она, швыряя несчастную подушку на пол. – Прогулки, разговоры, взгляды, подарки! Если мужчина и женщина под луной стоят – это уже почти предложение! А мы с ним вообще нигде не стояли! Он от меня бегал, как трусливый заяц! А теперь пишет, что любит! Как это может быть?!