Хотела бы я знать.

— Должен, – произнесла я. – Всё-таки родня, хоть и дальняя. Не прогонит же он нас? На день-два, думая, что приютит.

Зарема пожала плечами и промолчала.

Мы увидели мальчишек-разносчиков газет. Они сновали по улицам, как воробьи. Я подозвала одного и протянула монету. Спросила, где Фонтанка и Семёновский мост. Мальчишка посмотрел на монету и хитро улыбнулся: — Знаю, где это. За одну не скажу, а за три монеты и скажу и покажу.

Не стала торговаться и дала ему три монеты. Он кивнул и повёл нас через улицы и переулки. Мы ехали за ним, пока не остановились в нужном месте.

Тут был только один дом. Он был небольшой, но зато с колоннами, лепниной и чугунными воротами, за ними сразу начиналась лестница, ведущая в дом. Чуть вдалеке был ещё один вход и вёл к постройкам и в сад.

— Вот, – произнёс мальчишка. – Тут.

И сразу убежал. Я и Зарема долго смотрели на дом.

Мне стало не по себе. Не от страха, нет, а от понимания, что сейчас придётся просить, грубо говоря, унижаться, хоть и чуть-чуть. Я ненавидела это, всю жизнь ненавидела, но выбора не было.

Это Петербург и вряд ли нам в гостинице повезёт как в Москве.

Мы спешились, привязали лошадей к ограде и подошли к воротам. Я дёрнула за ручку и раздался резкий и громкий звонок. Он разнёсся по всей улице.

Через минуту дверь в доме открылась дверь и вышел старый и сгорбленный слуга с очень недовольным лицом. Он посмотрел на нас как на грязь.

— Чего изволите? – спросил он ворчливо.

— Мы к Петру Ильичу, – произнесла я деловым тоном. – По родственному делу. Доложите.

— Его благородие не принимает, – отрезал слуга. – И о гостях он не сообщал.

Он уже собрался уходить, но я остановила. Достала документ, своё купеческое свидетельство и помахала им со словами:

— Я – Марья Зорина, дочь купца Арсения Петровича Зорина из Пятигорска. Я не успела сообщить о своём приезде, но поверьте, папенька будет очень расстроен, когда узнает, что его единственную любимую дочь не приняли свои же. А как расстроится ваш хозяин, когда узнает, что господин Зорин расстроился...

Слуга спустился по трём ступеням и подошёл к воротам, внимательно посмотрел на документ, сощурился и тут его лицо... изменилось. Но не сильно, но я увидела, он узнал имя. Зорин – купец первой гильдии. Богатый и влиятельный.

— Я доложу о вас, – процедил он и чуть не сплюнул, честное слово. – А пока будьте здесь.

Поднялся, кряхтя, по ступеням и скрылся за дверью. Мы остались на улице. Зарема проворчала:

— Плохая идея, надо было в гостиницу. Показала бы им документы, пригрозила бы именем отца, как в Москве, и всё было бы хорошо.

— Нет, – отмахнулась я. – Тут нам нужны родственники. Здесь как в Москве не пройдёт. Пойми, Зарема, родня – это связи и помощь.

Зарема пожала плечами.

И тут дверь резко открылась. И к нам выбежал полный мужчина, одетый в халат и с газетой в руке. А за ним спешила молодая женщина в чепце и с испуганными глазами.

Мужчина остановился, как будто ударился о стену и очень скептически посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Зарему. И вдруг заорал:

— Марья Арсеньевна?! Ты ли это, голубушка?! Как выросла-то! Как выросла!

Я кивнула и пробормотала:

— Я. Здравствуйте, дядюшка.

Он бросился к воротам, сам их открыл и подошёл ко мне, и крепко обнял, как родную.

Странно, Марья, что была до меня, писала, что дядюшка нас не любит. Может, это она родственников не любила?

— Марьюшка! – воскликнул он. – Дочка Арсения! Как же я рад тебя видеть! Какими судьбами? Надолго? Ну что же мы тут стоим?

Я стояла в его объятиях и не знала, что сказать.

Зарема смотрела на нас с недоумением.

— А это кто? – спросил дядюшка, отстраняясь и глядя на Зарему.

— Это Зарема, – представила девушку. – Моя близкая и лучшая подруга. Мы вместе приехали. Из... гор.

— Из гор?! – удивился он. – Горянка? Неужель настоящая?!

Зарема демонстративно закатила глаза, и раздражённо вздохнула и я за неё ответила, а то Зарема может и кинжальчик выхватить.

— Да, она горянка. И как сестра мне. Прошу любить и жаловать её, как и меня.

Дядюшка долго смотрел на Зарему, потом широко улыбнулся и выпалил:

— Ну, раз сестра, значит, почти родня! Проходите скорее! На улице холодно! Юрик, отправь слуг, пусть вещи девчат принесут! И лошадей прими и пристрой!

Горбатый Юрик зыркнул на нас недовольно, что мы ему работы притащили и поплёлся исполнять.

Мы вошли в дом.

* * *

Внутри дом Синицына меня насторожил. Снаружи он был красивым, а внутри какое-то сплошное запустение.

Нас проводили в комнаты. Мне досталась угловая, с видом на Фонтанку. Зареме дали соседнюю и поменьше, но тоже с окном.

Мебель была старая, но добротная. Кровать с периной, но перина была свалявшаяся. Шкаф с резными дверцами, но одна дверца скрипела и не закрывалась. Зеркало в бронзовой раме.

Я села на кровать и пружины подо мной неприятно скрипнули.

— Ну и ну, – прошептала я.

Через полчаса позвали обедать.

Столовая была большой. Стол длинный из массива дерева на десять персон, но нас было четверо. Я, Зарема, дядюшка и его старшая дочь Софочка. Младшая была замужем, насколько я помнила из дневника.

На столе стояло немного всего. Тушёные овощи – это капуста, морковь и лук. Всё вместе, в одной миске. Ещё была подгорелая сухая каша, я даже не могла понять, какая именно каша. И чёрствый хлеб, нарезанный тонкими ломтями.

Из напитков водянистый компот из сушёных яблок и всё.

Я смотрела на этот стол и вспоминала аул, как нас кормили. Как Гайдар велел подавать лучшее. Была всегда баранина, курица, сыр, зелень, лепёшки и вкуснейший мёд. И вспоминала дом отца, как папенька накрывал столы. Супы, жаркое, пироги, всевозможные закуски и десерты. Стол всегда ломился, даже в обычные дни.

А тут что-то невероятно бедное.

Я взглянула на Зарему. Она в шоке смотрела на еду, потом перевела многозначительный взгляд на меня. Мол, это нас так «радушно» встречают? Или что происходит? Я чуть заметно покачала головой. Мол, потом, не сейчас и взяла ложку.

Дядюшка сидел во главе стола. Я присмотрелась к нему. Халат, в котором он нас встретил, был когда-то очень богатым. Шёлк, вышивка, золотые шнуры, но теперь он был потёртым и выцветшим. Халат знавал лучшие дни.

Софочка сидела напротив тихая, бледная и с потухшими глазами. Одета была скромно и без украшений, без лент. Волосы гладко зачёсаны. Она смотрела в тарелку и не поднимала глаз.

Я решила осторожно начать разговор.

— Дядюшка, – начала я, улыбаясь. – Папенька шлёт вам поклон. Он в добром здравии, дела идут, слава богу. Всё хорошо. А вы как поживаете?

Правда, папенька ни сном, ни духом, что я тут у Синицыных.

— Ах, Марьюшка! – воскликнул дядя. – Как я рад, что у Арсения дела хороши! А у нас... – он вдруг всплеснул руками. – Ох, беда! Ох, беда!

Я напряглась. Вот оно.

— Что случилось, дядюшка?

— А всё случилось! – заорал он и покраснел. – Денег нет! Жить не на что! Дело отобрали за долги! Дом заложен! Завтра придут описывать и забирать оставшееся имущество! Софочкино приданое даже пришлось отдать и все украшения! Бедная моя девочка, никто её замуж не берёт!

Софочка не подняла глаз.

— Вы уж, Марья Арсеньевна, – продолжил дядюшка, глядя на меня пытливо, – будьте милостивы к своему родственнику и помогите! Ей-богу, не забуду доброты вашей!

— А я говорила, давай в гостиницу, – прошептала рядом Зарема.

Я незаметно пнула её под столом. Она хмыкнула.

— И много вам надобно, Пётр Ильич? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

Он назвал сумму и впился в меня взглядом, как будто ждал, что я тут же выну кошель и отсчитаю.

Но я чуть не поперхнулась. Нет, у моего отца, конечно, такие деньги есть, и на счетах найдётся гораздо больше. Для папеньки такая сумма вовсе не деньги. Но для меня это огромная сумма.

— Ох, дядя, – проговорила я, тщательно подбирая слова. – Это большие деньги. Право, я такие суммы не вожу с собой. Да и не видела никогда таких денег.