Он направился к двери, но я остановила его.

— Гайдар, я буду рада, если ты будешь рядом. Пообедай со мной.

Он коротко поцеловал меня в губы и произнёс:

— Я буду рядом всю жизнь.

* * *

Жизнь в ауле пошла своим чередом, и я, признаться, даже не ожидала, что так быстро вольюсь в этот ритм.

До моего приезда Гайдар заботливо велел подготовить что-то вроде лечебницы. Это был просто дом, оборудованный по типу палаты и места для доктора. Что ж, видно, что люди старались и делали так, как сами себе представляли.

И в мою личную лечебницу с утра выстраивалась очередь из страждущих. Горцы, надо отдать им должное, народом оказались крепким, и болели они редко. В основном у них были ушибы, переломы, порезы, да пара случаев, когда кто-то на спор полез на скалу и потом с неё же и свалился. Моя специализация, как раз то, что доктор прописал.

— Марья-княжна! – донеслось снаружи. Голос был гортанный и женский, и я уже знала, что это Аминат. Она лично ткала ковры для моего дома и лечебницы. – Мой Ахмед! Нога у него опухла, как бурдюк!

Я вздохнула, отложила в сторону письмо, которое как раз дописывала отцу, и вышла на крыльцо. Ахмеда принесли на носилках. У него была нога, распухшая до невероятных размеров.

— Что произошло? – спросила я.

— Он хотел перепрыгнуть через ров, – простонала Аминат. – Соседский Муртаз говорит, что его конь прыгает выше, и Ахмед...

— Понятно, – перебила я, жестом велев опустить носилки на каменный стол.

Мужское самолюбие – страшная сила, пострашнее, чем лошадиное копыто.

— Ну-ка, Ахмед, давайте посмотрим.

Я осмотрела ногу. К счастью, перелома не было, но зато был сильный вывих и растяжение связок. Я закатала рукава, положила руки на ногу и, пока Аминат заламывала руки, а Ахмед зажмурился, как ребёнок перед уколом, ловким движением вправила сустав.

Раздался хруст, и Ахмед взвыл. Я тут же наложила тугую повязку и похлопала его по плечу.

— Всё, Ахмед, три дня лежишь, ничего не делаешь. Даже жену не дёргаешь. Понял?

— Понял, – прохрипел он и тут же попытался встать.

— Лежать, я сказала! – рявкнула я, и он тут же плюхнулся обратно.

Аминат просияла и начала рассыпаться в благодарностях, но я лишь отмахнулась, его обратно на носилках унесли домой.

Вышла на улицу.

Мне как раз привели ещё одного пациента, мальчишку десяти лет, который, по крикам и воплям его матери, вот-вот потеряет глаз!

— Ой, беда-а-а! – рыдала женщина, трясясь всем телом. – Он полез на дерево, а там ветка-а-а!

Пацан молчал и придерживая рукой лицо.

— Покажи, – попросила его.

Он убрал руку, толпа ахнула и отшатнулась.

Ох, ё.

Его глаз действительно выглядел жутко. Он был выдвинут вперёд, был красный и неестественно большой.

Вывих глазного яблока. Это же надо было так умудриться!

Я внутренне собралась. Что ж, травматология – моё всё. Вывих глазного яблока, хоть и редкость в моей практике, но штука известная.

Все решили посмотреть, что за чудеса творит рыжая невеста князя.

Но я не дала им такого удовольствия. Кивнула охране, чтобы никого ко мне не пускали. Даже мать. Завела мальчика в «лечебный дом».

— Слушай меня внимательно, – заговорила я максимально спокойно, – ты будешь делать всё, что я говорю, и никаких глупостей. Понял? Если будешь вертеться, может случиться страшное.

Мальчуган, которого звали Расул, дрожащими губами прошептал «да».

Тщательно вымыла руки и обработала их «огненной водой».

Усадила пациента на лавку и велела запрокинуть голову. Затем аккуратно надавила на веки большими пальцами, в то время как указательными мягко, но настойчиво надавила на глазное яблоко сзади. Это требовало огромной осторожности, но, слава богу, мои пальцы, привыкшие к скальпелям, не дрожали.

Секунда, и раздался едва слышный хлюпающий звук, глаз встал на место.

Ребёнок вздохнул с облегчением, а я почувствовала, как с меня сошло семь потов.

— Всё, – выдохнула я.

Потом обработала глаз настоем.

— Значит так, сидишь тихо, не прыгаешь, не бегаешь, не трёшь глаза и не высовываешься на улицу неделю. Тогда всё хорошо будет. Я буду навещать каждый день. Понял?

Он кивнул.

Когда я вышла на крыльцо, толпа загудела. Я дала матери Расула наставления, что и как делать, выдала ей травы и ещё раз повторила, как всё делать. Она закивала и поклялась, что поняла и всё запомнила.

Местный лекарь, старый Ахмед, который сначала косился на меня, а потом, увидев, как я управляюсь с переломами, начал ходить за мной, как тень, и задавать вопросы, стоял рядом и записывал каждое моё слово.

— Чудо! – бормотал он. – Марья-княжна, да ты руками делаешь такое, что мы молитвами не могли...

— Это не чудо, Ахмед, а знания и практика, – поправила его. – Если хочешь, то научу тебя, как правильно вправлять вывихи и накладывать шины. Ассистенты мне не помешают.

Старик просиял, и с этого дня он стал моим учеником. А следом за ним подтянулись и некоторые женщины. Я не гнала их, наоборот, объясняла, как перевязывать раны и делать согревающие компрессы, чтобы пригодилось в хозяйстве. Кстати, они схватывали на лету, куда быстрее, чем мужчины.

Аудитория у меня была разношёрстная. Аминат, которая оказалась на удивление понятливой и толковой, потом её соседка Патимат, она всё тщательно записывала, и ещё была одна молодая девушка, чьё имя я никак не могла запомнить.

Но были и курьёзные случаи. Однажды ко мне пришёл старик, пожаловался на то, что у него уши заложило, и он слышит, как черти в голове шёпотом сговариваются против него.

— А что они говорят? – спросила старика.

— Говорят, что ты, Марья-княжна, рыжая ведьма, возьмёшь и наведёшь на наш аул порчу, если мы не отдадим тебе самого жирного барана, – ответил он и уставился на меня с подозрением.

Я вздохнула, взяла его за руку, заглянула в глаза и произнесла мягко, но уверенно:

— Дедушка, я не ведьма, а лекарь. Черти в твоей голове – это обычная пробка из серы. Сейчас я почищу твои уши, и ты услышишь, что черти-то давно в другой аул перебрались.

Чистка и промывка ушей прошла успешно. Старик, который до этого кривился и говорил, что я его обманываю и ворожу на него, вдруг расплылся в улыбке и воскликнул: — О, я слышу, как овцы блеют! Чудо!

Я чуть не свалилась со стула от смеха, сдерживаясь из последних сил, чтобы не расхохотаться в голос.

Но самым запоминающимся, конечно, был случай с рождением двойни.

Ко мне прибежал запыхавшийся молодой мужчина, который был мужем роженицы. Он ломился ночью в мой дом с криком:

— Княжна! Моя жена рожает, но никак не может, повитуха говорит, что всё плохо!

Охрана его едва не заколола, я вовремя успела их остановить, и, не раздумывая, схватила свой саквояж и побежала.

Роды оказались сложными. Один ребёнок шёл ножками вперёд. Благо, я уже сталкивалась с этим в прошлый раз, когда принимала роды у сестры Гайдара.

Женщина, Сивилла, была на пределе. Повитуха заламывала руки и бормотала заговоры, а сама роженица уже не кричала, а слабо стонала.

— Воды и чистые тряпки! – скомандовала я. – И никаких заговоров!

Повитуха на меня зашипела, но я глянула на неё так гневно, что она мигом прикусила язык.

Через час, когда я уже, казалось, сама рожала вместе с Сивиллой, из неё, наконец, выскользнул первый малыш.

Следом, через десять минут, появился и второй. Оба оказались здоровенькими, пухленькими, и орали так громко, что закладывало уши.

Когда я вышла к мужу роженицы, он, здоровенный детина с саблей на поясе, рыдал как ребёнок.

— Спасибо тебе, Марья-княжна! – выкрикнул он. – Ты – ангел, спустившийся с небес!

— Я просто врач, – ответила я с улыбкой. – Ангелы пусть на своих облаках сидят, а мы здесь, на земле, работаем.

Гайдар не мешал мне обживаться. Он наблюдал за мной, говорил со мной о своих людях, ауле и их быте, и мы гуляли на лошадях, когда я не была занята пациентами. Мне было с ним интересно. Правда.