Я не могу больше так жить, хочу быть счастливой. И хочу иметь то, что есть у неё!

Да, я знаю, что я – внебрачная дочь кузины Арсения Петровича. Я случайно подслушала разговор горничных. Они думали, что я сплю, но я всё слышала. А мне рассказывали красивую сказку, что меня отдали Зорину монахини, будто меня родила прекрасная женщина, которая сразу после родов отошла в мир иной, а отец мой – герой и красавец, сложивший голову за родину. Да вот беда, нет больше родни…

На самом деле, я – дочь его кузины. Позор. Бастард. Ненужный ребёнок. Он взял меня к себе, чтобы сохранить честь семьи. Он дал мне кров и еду, но он никогда не любил меня так, как любит Марью, свою настоящую дочь. А я просто воспитанница.

И я ненавижу её за это.

Я смотрела на то, как слуги носятся по двору, и внутри меня клокотала глухая злоба.

Марья не заслуживает этого счастья. Она не заслуживает такого отца и такого мужа.

Я не знаю, что я буду делать, но я сделаю что-нибудь.

Потому что я больше не хочу быть её тенью. Я хочу, чтобы меня заметили, и чтобы и у меня было всё, что принадлежит ей!

* * *

— МАРЬЯ —

Свадебная лихорадка в доме Зориных достигла своего апогея. Папенька носился, как угорелый, раздавая указания направо и налево. Челядь сбилась с ног, готовя всё необходимое к отъезду в аул. А я который день думала, что написать Пирогову.

А я должна была ему написать, и должна сообщить, что выхожу замуж.

Вздохнула и начала писать:

«Николай Иванович, пишу вам из Пятигорска, где застала меня осень и неожиданные перемены в моей жизни.

Должно быть, вы удивитесь, узнав, что я приняла решение выйти замуж за князя Гайдара Бековича Черкасского.

Мы с ним помирились, и я дала ему шанс. Он поклялся помогать мне в моём стремлении стать врачом и не ограничивать мою свободу. Я решила ему поверить. Но время покажет, как оно всё будет.

Свадьба состоится весной, в его родовом ауле. Приглашаю вас на торжество, если найдёте время и желание. Мне было бы очень приятно видеть вас среди гостей.

Надеюсь, что вы не оставите меня своими советами и наставлениями.

С уважением и теплотой, Марья Зорина».

Я перечитала письмо, свернула его, запечатала сургучом и отдала слуге, чтобы отправили срочной почтой.

Теперь оставалось только ждать ответа.

* * *

Отъезд был назначен на конец недели. Папенька решил, что нужно успеть до дождей и холодов, чтобы дорога не стала непроходимой. Гайдар уже уехал вперёд, он будет готовить аул к приезду невесты.

В доме царил кавардак. Собирали вещи, упаковывали сундуки, готовили кареты.

У меня внутри стоял раздрай. Я волновалась и вообще не знала, как реагировать на новый виток в своей судьбе. То ли радоваться, то ли плакать. Вроде бы всё хорошо, просто я еду к Гайдару, буду там обживаться и знакомиться со своими новыми обязанностями, всё-таки княжной стану. Но что-то внутри меня свербело, не давало покоя. Что это, и откуда оно растёт, я не знала.

— Марья Арсеньевна! – раздался голос Пелагеи. – Я положила вам тёплые вещи, всё новое, что папенька вам купил. Не забывайте одеваться, кутаться в шали, в горах будет холодно!

Я улыбнулась её суете.

— Не волнуйся, уверена, Гайдар не даст мне замёрзнуть.

Она покраснела и не нашлась, что ответить. А я рассмеялась.

— Там в ауле всё как в пещерах, – проворчала она, всё ещё красная до самых корней волос. – А вы у нас барышня нежная, городская... Надо бы и носочков побольше, чулки тёплые взять и сапожки…

— Пелагея, я полностью на тебя полагаюсь, – доверилась ей в сборах моих вещей.

Вы представляете, папенька отправляет отдельную карету, доверху набитую сундуками с одними моими вещами! Это же сколько шмоток!

Ещё одна карета и телега со свадебными принадлежностями – скатертями, посудой, мелкой мебелью, приданным и прочим, прочим, прочим.

К нам подошёл недавно прибывший Никодим Силыч. Он выглядел так, будто его повезут на казнь.

Титулярный советник, который когда-то ехал с нами на воды и обратно, теперь снова был в нашей компании.

Папенька убедил его поехать в аул, чтобы за мной присмотреть, да за бухгалтерией и финансами последить.

— Никодим Силыч, доброго вам дня, – поприветствовала его. – Вы не волнуйтесь, в ауле очень красиво. Вы же помните. И горцы – хорошие люди.

— Хорошие, – пробормотал он, – как же...

— Никодим Силыч, не ворчите, теперь мы с ними свои, – успокоила я его. – Почти родственники.

Он кивнул и тяжко вздохнул. Я его не убедила.

В углу стояла Лизавета. Она была тихой и скромной, как всегда, но я заметила в её глазах напряжение. Она смотрела на меня, и в её взгляде было нечто новое, словно она хотела мне что-то сказать, но никак не решалась.

— Лиза, – улыбнулась я девушке, – наверное, ты рада, что я уезжаю. Весь дом будет в твоём распоряжении.

Она вздрогнула и начала мять ткань платья.

— Марья Арсеньевна, – прошептала она. – Я очень хочу помочь вам со свадьбой и поехать с вами. Можно? Пожалуйста…

Я нахмурилась. Хорошо помнила, как она постоянно падала в обмороки и мечтала скорее вернуться домой.

— Ничего не обещаю, но я поговорю с отцом, – проговорила я. – Честно скажу, мне было бы спокойнее, останься ты здесь, чтобы присмотреть за отцом…

Она тут же сильно погрустнела, и я кивнула.

— Но я буду рада твоему обществу. Прямо сейчас и поговорю с батюшкой.

Она улыбнулась в ответ.

Папенька, конечно, удивился, чего это Лизка забыла в ауле, но махнул рукой, мол, пусть едет, может, тоже горца какого встретит и замуж пойдёт.

Лизавета обрадовалась и крепко обняла меня со словами, что я для неё настоящая сестра и лучшая подруга.

* * *

Прощание с Пятигорском было тёплым, но грустным.

Мы прощались с отцом. Он обнимал меня крепко-крепко, будто я навсегда уезжала и мы больше никогда не увидимся.

— Маруся, доченька, – говорил он дрожащим голосом. – Береги себя, будь осторожна, и пиши мне, не забывай своего старого отца. Каждую неделю пиши!

— Папенька, – ответила я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Я часто буду вам писать, обещаю. Вы только сами берегите себя. Не нервничайте и не переутомляйтесь, пейте настойки, которые я вам оставила. Хорошо?

— Буду, буду, – пообещал он и вытер глаза рукавом. – Я приеду к весне. Всё проверю и проконтролирую. Свадьба будет такой грандиозной, что весь Кавказ запомнит!

— Я верю, папенька, – улыбнулась я сквозь слёзы.

Мы обнялись ещё раз, и я пошла к карете. Пелагея уже сидела внутри, Никодим Силыч выглядывал в окно с испуганным видом, а Лиза смотрела вдаль и улыбалась.

Я забралась в карету, и мы тронулись.

Нас сопровождал целый полк горцев.

Пятигорск проплывал за окном. Я смотрела на знакомые улицы, дома и церковные купола, и ощущала лёгкую грусть.

* * *

Карета мерно покачивалась, убаюкивая. За окном проплывали осенние пейзажи и далёкие горы, которые с каждым часом становились всё ближе и ближе.

Пелагея сидела рядом со мной, она дремала, уронив голову на мягкую стенку кареты. Никодим Силыч, накрывшись пледом, тоже тихо посапывал в углу. Лиза сидела напротив меня, глядела в окно с отсутствующим выражением лица.

Я решила достать свой блокнот, куда записывала дела, заметки, планы на будущее. Я полезла в саквояж, перебирая вещи, и вдруг мои пальцы наткнулись на одну вещь, про которую я напрочь забыла.

Письмо Гайдара.

И я его так и не прочитала. Боялась, что там будут извинения, оправдания, пустые слова.

Но теперь всё было по-другому, я согласилась стать его женой, носила его кольцо на пальце. И должна была прочитать то, что он написал мне тогда.

Я закусила губу, разглядывая конверт. Бумага была немного помятой, сургучная печать сохранилась.

— Ох, а от кого письмецо? – вдруг раздался любопытный голос Лизы.

Я подняла на неё недовольный взгляд. Девушка смотрела на меня с алчным любопытством.