— Передай горцам. Это мой ответ князю за цветы.

Она кивнула и убежала.

Я снова вышла во двор и покачала головой.

Роз было очень много и от них стало очень сильно пахнуть. Воздух пропитался их ароматом, и я чихнула. Ну вот, не хватало заработать аллергию на розы.

— Барышня, – окликнула меня Пелагея, заметив меня, – а вы знаете, что из роз можно сварить варенье?

— Что? – не сразу догнала я.

— Варенье, говорю. Из роз, оно будет очень вкусное. А ещё можно немного масла сделать. Хорошее средство для женской красоты, можно и в воду капать и умываться ею.

Я уставилась на неё и широко распахнула глаза.

Но почему я сама об этом не догадалась?!

— Пелагея Степановна, – произнесла я с улыбкой, – да ты гений!

— Я? – опешила она.

— Да-да, ты. Это же решение! Папенька! – заорала я, возвращаясь обратно в дом. – Папенька-а-а!

Арсений Петрович вышел из кабинета и воскликнул:

— Что опять?!

— Всё хорошо! Мы спасём розы!

Он непонимающе уставился на меня.

— О чём ты?

— Слушай, часть мы пустим на варенье, а часть – на розовое масло! Не все цветы пойдут в утиль! Будет и польза, и красота, и вкус!

Папенька задумался всего на миг, а потом его лицо просветлело. И вдруг расхохотался.

— Варенье и масло! – выдохнул он сквозь смех. – Ну, Марья, ну, дочка! Узнаю свою кровь!

— О, нет, это Пелагея предложила, – сдала я её.

Он вздохнул, чуть посетовал, что не моя идея, но потом крикнул её:

— Пелагея!

— Слушаю, барин!

— Ты – молодец, что подкинула мысль по поводу роз. Хвалю. Бери девок и за дело. Лучшие розы пусть идут на варенье, а остальное на масло. Для приличия оставьте один букет. И скажи Фёдору, чтобы записал расход сахара в отдельную книгу. Это, в конце концов, приданое. Значит, должны быть учтены все траты.

— Какое приданое? – не поняла я.

— Твоё! – отрезал он. – Князь тратит на тебя деньги, а мы тратим на него сахар. Всё честно.

Я закатила глаза, логики не особо поняла, но спорить не стала. Пусть записывает. Лишь бы не кричал про удар.

А розы в горшках садовник пересадил в сад. Теперь вдоль дорожек росли роскошные кусты, а два самых пушистых куста, усыпанных алыми цветами, садовник поставил в больших керамических горшках прямо у входа в дом. Получилось очень красиво. Когда я вышла на крыльцо и увидела эти розы, у меня на секунду перехватило дыхание.

— Ну, Гайдар, – прошептала я. – Чёрт, всё-таки это было эффектно, признаю.

И тут же одёрнула себя, мне нельзя поддаваться, это всего лишь цветы.

Но розы были прекрасны.

* * *

Следующий день начался спокойно. Папенька уехал по делам к партнёрам обсуждать алмазный гарнитур для невесты Белозёрского. Пелагея командовала на кухне, руководя процессом варки варенья. Лизавета сидела в своей новой розовой комнате и, кажется, медитировала на розочки. А я устроилась в гостиной с книгой Пирогова.

И тут раздался страшный грохот, а следом крик.

Я вскочила и бросилась на звук. В коридоре, у подножия лестницы, лежал дворецкий Фёдор. Лицо было искажено от боли, его левая рука вывернута под неестественным углом, а правая нога сильно подвернута.

— Что случилось? – проговорила я, опускаясь рядом с ним на колени.

— Поскользнулся, – простонал он. – Масло... или вода... не знаю... Умоляю! Пошлите за доктором!

— Лежите спокойно. Пелагея! Живо несите чистые тряпки! Две длинные доски! Фёдор, вы меня слышите, сейчас я вам помогу…

* * *

Мужики перенесли стонущего Фёдора в его комнату. Когда я приступила к работе, Федя смотрел на меня с ужасом, будто я была палачом и собиралась рубить ему голову, в его случае, руки и ноги.

Я быстро осмотрела его. Локоть, чёрт побери, закрытый перелом. Кости сместились, но кожу не прорвали. Хоть это хорошо.

Так, а на ноге у него сильный ушиб с возможной трещиной. Нужна фиксация.

— Значит так, – заговорила строго, обращаясь к сбежавшейся челяди. – Мне нужны две ровные доски длиной от плеча до кисти, чистые тряпки. Бинты, если есть, если нет, то подойдут полосы ткани. Ещё холодная вода и лёд. Если льда нету, то воды из колодца.

Сама сделаю ему ледяной компресс.

Все стояли и смотрели на меня в полном недоумении.

— Ну?! Быстро! Одна нога здесь, другая там! – рявкнула я.

Челядь бросилась исполнять. Никогда не видела, чтобы люди так быстро бегали.

Через десять минут у меня было всё необходимое. Я вымыла руки огненной водицей.

— Фёдор, будет больно, – предупредила мужчину. – Но я должна вправить локоть, прежде чем зафиксировать. Терпите.

— Б-барышня… М-может, не надо? – проблеял он, лелея свою руку.

— Надо, Федя. Надо.

Потом велела ему закусить тряпку и приступила. Фёдор зажмурился. Я нащупала смещение, сделала глубокий вдох и резким, но точным движением вправила сустав.

Дворецкий дёрнулся, взвыл, но тряпка заглушила крик.

Я быстро наложила шины – доски прижали руку с двух сторон, зафиксировали локоть в неподвижном положении. Туго перебинтовала. Потом занялась его ногой.

— Здесь будет попроще, – проговорила я. – Нога ушиблена, возможно, с трещиной. Нужен холод и тугая повязка. И покой.

Я наложила на ногу холодный компресс, пришлось обернуть тряпкой кусок льда, который нашёлся в погребе, и туго забинтовала. Фёдор лежал и смотрел на меня то ли с уважением, то ли с ужасом.

— Ну? Так лучше? – спросила его с улыбкой.

— Простите, барышня, – прошептал он. – Я был не прав. Не думал, что вы разбираетесь в лекарстве.

— Разбираюсь. А теперь лежите спокойно, сейчас я принесу обезболивающее.

— Обез... чего?

— Лекарство от боли, – пояснила я и пошла на кухню.

Там кипела работа. Пелагея с двумя горничными варила розовое варенье. Увидев меня, они замерли.

— Мне нужны травы, – произнесла я. – Кора ивы, ромашка и мята. Есть?

— Есть, – кивнула Пелагея. – А зачем вам, барышня?

— Отвар обезболивающий Фёдору сварю.

Пелагея перекрестилась, но травы дала. Я взяла кору ивы – это природный аспирин, ромашку, она у нас противовоспалительное, а мяту для успокоения. Сложила в кастрюлю, залила водой, поставила на огонь. Через двадцать минут отвар был готов. Я процедила его, налила в чашку и отнесла Фёдору.

— Пейте, – велела ему. – Горьковато, но поможет унять боль и успокоить.

Он выпил, хотя морщился, но через несколько минут его лицо разгладилось, боль утихала. Я посидела с ним рядом.

Доктор, пожилой и седой господин в пенсне и с саквояжем явился через час. Он осмотрел Фёдора, пощупал шины, проверил повязку на ноге и вдруг крякнул.

— Кто это сделал? – спросил он удивлённо.

Челядь переглянулась. Все молчали, я тоже молчала.

— Отличная работа, – продолжил доктор. – Локоть вправлен идеально. Фиксация правильная и холодный компресс наложен очень грамотно. А отвар из ивовой коры – это же прекрасное обезболивающее! Кто-то из вас, господа, явно знаком с медициной. Кто?

— Случайно вышло, – буркнул кто-то из лакеев. – Само как-то.

Доктор недоверчиво хмыкнул, но допытываться не стал. Он прописал Фёдору покой, свою мазь от ушиба, травяные отвары и выставил счёт. Когда я увидела этот счёт, у меня глаза на лоб полезли.

— Сколько?! – вырвалось у меня.

— Двадцать рублей, – спокойно ответил доктор. – За осмотр, консультацию и лекарства.

Двадцать рублей за то, что я сделала бесплатно! Я заскрипела зубами, но промолчала. Когда доктор ушёл, ко мне подошёл очень недовольный папенька. Оказывается, он уже вернулся и ждал, когда доктор покинет дом.

— Марья, – проговорил он тихо. – Пойдём-ка, дочка, в кабинет. Разговор есть.

* * *

В кабинете папенька запер дверь на ключ, опустился в кресло, мне кивнул на кресло напротив и потом внимательно посмотрел мне прямо в глаза.

— Дочка, – начал он, – мне всё доложили. Ты лечила Фёдора, докторус удивлён, что сделано всё профессионально. Марья, я тебя знаю как самого себя, ты никогда не интересовалась медициной. Ты падала в обморок при виде крови, а теперь... Дорогая моя, что с тобой случилось в этих горах?