А ещё этот удушливый запах роз! Боже! Я теперь ненавижу розы! У меня к утру ужасно разболелась голова, заслезились глаза и запершило в горле.

Где-то тут были спрятаны ужасные саше с розовым маслом.

— Это не комната, – прохрипела я, садясь в постели и отплёвываясь от кружевной наволочки, которая каким-то образом оказалась у меня во рту, – а пыточная.

При утреннем свете спальня выглядела ещё более... розовой. Я поняла, что ещё одна ночь здесь, и я начну пускать слюни, плести веночки и разговаривать с феями.

Я дёрнула колокольчик, вызывая горничную, но она не шла.

— Пелагея! – заорала я дурниной. – Пелагея Степановна! Иди сюда!

Пелагея влетела в комнату через минуту, она была растрёпанная, перепуганная и в чепце набекрень.

— Что такое, барышня?! Пожар?! Опять разбойники?! – перепугалась она.

— Хуже! – рявкнула я. – Эти розы! Они меня убивают!

— Чего?

Я сделала глубокий вдох, подавила желание заорать снова и заговорила спокойно, раздельно, даже почти ласково.

— Пелагея Степановна, – произнесла я, – мне нужна новая комната. Эта мне больше не подходит.

— Да как же так?! – всплеснула она руками. – Это ж самые лучшие покои в доме! Кровать из самой Индии, перинка – это же лебяжий пух, подушки с гусиным пухом! Арсений Петрович за эту кровать знаете сколько заплатил?!

— Знать не хочу, пойми, я больше не девочка, а взрослая женщина. Я переросла этот розовый кошмар. Мне нужна комната с нормальным матрасом, чтобы пожёстче и нормальными подушками, чтобы голова не проваливалась. И главное, чтобы ничего, ничего розового. Поняла меня?

Пелагея смотрела на меня так, будто я предложила переехать жить в конюшню.

— Но, барышня...

— Никаких «но»! – отрезала я. – Найди мне комнату сегодня же. Иначе я буду спать в кабинете у папеньки на диване.

Пелагея перекрестилась и выскочила за дверь. Видимо, побежала советоваться с Арсением Петровичем. Ну и пусть. Я была настроена решительно. Вот не для того я выжила в горах, спаслась от разбойников, перепрыгнула через пропасть и стала невестой горского князя против своей воли, чтобы умереть от удушья розовыми подушками в доме собственного отца.

Глава 15

* * *

— МАРЬЯ —

За завтраком папенька поднял эту тему.

Завтрак у Зориных был отдельным видом искусства. Стол ломился и всё было вкусным, сытным. Я накинулась на еду, как изголодавшийся волк, и папенька, глядя на это, только хмыкнул.

— Как же я рад, что начала есть, дочка, – заметил он. – Раньше-то всё клевала, как птичка. А теперь вон, третью булку уже доедаешь.

— Горный воздух, папенька, – ответила я с набитым ртом. – Аппетит пробуждает.

— И характер, видать, тоже, – произнёс он и отхлебнул кофе. – Мне Пелагея доложила, что ты комнату менять хочешь. Это что ещё за новости?

— Комната мне не подходит.

— Это лучшая комната в доме!

— Она розовая.

— И что? Твой любимый цвет.

— Уже нет. И у меня от розового мигрень, – заявила я, не моргнув глазом. – И бессонница. Одним словом, теперь от розового у меня портится настроение, характер и цвет лица.

Он нахмурился.

— Что за глупости? Выдумки!

— Не выдумки. В горах я спала на хорошей чуть жёсткой кровати и мне было хорошо. А сейчас на всё мягком… отец, у меня после одной ночи всё тело ломит, как будто меня били. Я хочу нормальную, взрослую комнату.

Арсений Петрович снял очки, протёр их и снова надел. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Но куда ж тебя переселить? У нас все комнаты для тебя слишком просты. Хорошая есть только комната покойной тётки Аглаи. Но там...

— Что – там?

— Будто ты не помнишь. Мрачно там.

— Отлично, – кивнула я. – Беру.

Папенька был удивлён и развёл руками.

Лизавета, которая всё это время тихо сидела в углу и клевала свою кашу, вдруг подала голос.

— А мне бы такую комнату, как ваша розовая, Марья Арсеньевна, – прошептала она. – Я бы за неё всё отдала.

Я посмотрела на неё. Бедная девочка.

— Забирай, – улыбнулась ей.

Лизавета уронила ложку в кашу.

— Что?

— Забирай мою розовую комнату. Она твоя. Я её тебе дарю.

— Марья! – воскликнул Папенька. – Ты с ума сошла дарить воспитаннице свою комнату?! Там мебель дорогущая!

— Папенька, – перебила его, – вы же купец и должны понимать, что нет смысла держать товар, который не нравится. Лизавете комната нравится, а мне уже нет. Всё честно. Я отдаю – она принимает.

Арсений Петрович открыл рот, чтобы что-то проговорить, но вместо этого вдруг расхохотался.

— Ну, дочка, – хмыкнул он сквозь смех, – ты точно пошла в меня. Наконец-то моя хватка в тебе проснулась. Ладно, пусть будет по-твоему. Лиза, забирай комнату. А тебе, Марья, я прикажу приготовить покои тётки Аглаи. Только не жалуйся потом.

— Не буду, – пообещала я.

Лизавета смотрела на меня огромными, полными слёз глазами. Потом вдруг вскочила, подбежала ко мне и обняла.

— Спасибо, Марья Арсеньевна! – прошептала она. – Я никогда этого не забуду.

— Пользуйся на здоровье, – рассмеялась я.

* * *

Комната покойной тётки Аглаи оказалась именно такой, как описывал папенька – мрачной.

Стены были отделаны тёмными панелями. Кровать была большая, кованая, но она была жёстче и удобнее моей.

Единственное окно выходило на конюшню, но мне было всё равно. Запаха роз не было, самих роз и амуров тоже. Уже счастье.

— Вот это я понимаю, – вздохнула я, садясь на кровать. – Ничего лишнего. Идеально.

Пелагея, помогавшая мне с переездом, только вздыхала и бормотала что-то про «странные вкусы нынешней молодёжи». Но я её не слушала.

После обеда я решила, что пора увидеть Пятигорск девятнадцатого века, о котором я читала у Лермонтова.

Я отпросилась у папеньки. Он, занятый какими-то торговыми делами, махнул рукой: «Езжай, только охрану возьми».

Я взяла с собой Пелагею, кучера и лакея, и отправилась.

Что ж, Пятигорск девятнадцатого века был прекрасен. Небольшой и уютный городок утопал в зелени.

Гуляли по городу дамы в шляпках и офицеры в белых кителях. В воздухе пахло целебной водой, липами и свежей выпечкой.

У источника гуляла нарядная, неторопливая и курортная публика.

— Красота-то какая! – выдохнула я.

— А то! – поддакнула Пелагея. – Пятигорск всё же лучший город на Кавказе.

Мы проехали по главной улице, и я попросила кучера остановиться у лавок. Мне хотелось посмотреть на местную торговлю.

Лавки были одна другой краше. Галантерея, ткани, шляпки, ленты, украшения, восточные сладости, специи и многое другое! Аж голова кругом! Такой красоты в горах нет.

Я ходила от витрины к витрине, как зачарованная.

И тут я увидела Гайдара, и всё моё настроение скатилось в пропасть.

Он стоял на другой стороне улицы у аптеки и без свиты. Один. И смотрел прямо на меня.

— Да как же его много! – пробормотала я. – Этот горец везде! Он что, размножается делением?!

Я резко развернулась и нырнула в ближайшую лавку. Это оказалась лавка лент и шляпок.

Стены здесь были увешаны лентами всех цветов и оттенков. На полках красовались всевозможные шляпки. У прилавка топтался какой-то молодой человек в светлом сюртуке, он был явно из приезжих, судя по растерянному виду.

— Сударыня! – обрадовался он, увидев меня. – Простите великодушно, не поможете ли советом? Я выбираю ленты для сестры, но ничего не понимаю. Вот эти, сиреневые, как по вашему, они хороши?

— Очень хороши, – ответила я, разглядывая ленты. – Сиреневый – благородный цвет.

— Вы так считаете? – просиял он. – А вот эти, розовые?

У меня дёрнулся глаз.

— Розовые не советую, – отрезала я. – Розовый не всем женщинам нравится. Лично мне – нет.

— Да что вы говорите! – округлил он глаза. – А я и не знал. Думал, что наоборот… Так, а вот эти, зелёные...

— Зелёные тоже хороши. А у вашей сестры какие глаза?