Полина медленно поворачивается ко мне.

— Это шантаж.

— Это предложение.

— Нет, — сразу говорит она.

Слишком быстро. Слишком гордо. Даже не подумала.

Я усмехаюсь и откидываюсь на спинку сиденья.

— Ты даже условий не услышала.

— Мне достаточно самого предложения.

— А я всё равно озвучу. Ты сыграешь мою невесту, а потом жену перед моей тётей. Никаких супружеских обязанностей. Отдельные спальни, отдельная жизнь, отдельные границы. Всё будет прописано юристами. За это я закрываю вопрос с долгами по твоему брату, оплачиваю ему адвоката на случай, если кто-то решит передумать, решаю вопрос с институтом, повышаю тебе зарплату и оплачиваю последний курс.

Она бледнеет.

Вот теперь услышала.

— И всё? — спрашивает она подозрительно.

— Нет, конечно. Ещё ты перестанешь шарахаться от меня, как от маньяка, научишься не краснеть от каждого моего взгляда и будешь делать то, что я скажу, когда рядом моя тётя Виолетта.

— А вне Виолетты?

— Вне Виолетты можешь меня ненавидеть.

Замолкает. Обдумывает? Что ж, пусть пару минут пошевелит мозгами и поймёт, как же ей повезло.

— Почему именно я? — спрашивает она тише.

Потому что ты тихая. Потому что скромная. Потому что Виолетта поверит. Потому что у тебя нет родителей, которые полезут с вопросами. Потому что ты нуждаешься в деньгах. Потому что у меня нет времени искать другую.

Потому что после того дурацкого поцелуя я уже вторые сутки вспоминаю твои губы.

Сука, последнее лишнее. Что за бред, Богдан?! Соберись!

— Потому что ты подходишь, — отвечаю вслух. — И потому что я уверен: ты не станешь устраивать цирк, если подпишешь договор.

— А если не подпишу?

Смотрю ей прямо в глаза.

— Тогда завтра ты выйдешь на работу. Будешь печатать письма, носить мне кофе, избегать моего взгляда и делать вид, что ничего не было. Твой брат сам будет разбираться с последствиями сегодняшней ночи. Институт, штрафы, охранник, магазин — всё это станет вашей семейной проблемой. Не моей.

Она резко втягивает воздух.

— Вы ужасный человек.

— Зато полезный.

Полина смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю злиться. Не на неё даже. На то, что мне вдруг становится важно, как именно она на меня смотрит. Не с благодарностью. Не со страхом. С разочарованием.

Как будто ожидала от меня чего-то лучшего.

Глупая.

От меня лучше не ждут. От меня получают результат.

— Мне нужно подумать, — наконец произносит она.

— До утра.

— Это слишком мало.

— У меня нет времени.

— А если я соглашусь… — она запинается. — Вы больше не будете…

Не договаривает, но я понимаю. Поцелуй. Руки. Машина у её дома. Моё идиотское поведение, из-за которого я получил сумкой по лицу.

— Не буду, — говорю жёстко. — В договоре будет пункт о личных границах. Можешь не волноваться на этот счёт, Полина. У меня нет проблем с этим, — хмыкаю.

Полина чуть хмурится.

— Я подумаю, — повторяет она и выходит из машины.

Я остаюсь сидеть за рулём, провожая её взглядом до самого подъезда. Она не оборачивается. Ни разу. Заходит внутрь и исчезает за тяжёлой дверью.

Только тогда я выдыхаю и запускаю двигатель.

Сделка почти заключена.

Телефон вибрирует в кармане. Стас.

— Ну что, доктор Богдан, вылечил? — ржёт он сразу, едва я принимаю вызов.

— А ты во мне сомневался? — усмехаюсь и трогаюсь с места.

Глава 11. Запрещённый приём

Ночь проходит паршиво.

Я лежу в темноте, смотрю в потолок и вместо того, чтобы наконец-то вырубиться, снова и снова прокручиваю в голове разговор с Канарейкиной.

«Мне нужно подумать».

Вот же упрямая девчонка. Нормальная на её месте уже вцепилась бы в моё предложение обеими руками. Деньги, защита, институт для брата, решение всех проблем одним росчерком пера. Что ещё надо?

Но Полина, конечно, должна подумать. Должна посмотреть на меня своими огромными глазами так, будто я не сделку предлагаю, а душу у неё покупаю.

И ведь самое мерзкое — я помню эти глаза.

Закрываю свои — и вижу её. Вижу губы. Розовые, мягкие на вид, дрожащие то от обиды, то от ярости. Зачем я вообще их вспоминаю? Зачем вспоминаю, как они поддались мне на секунду в машине? Как она замерла, прежде чем ударить?

Тьфу. Бред.

Мне нужна не её нежность. Не её губы. Не её глаза. Мне нужна жена. Фиктивная. Удобная. Управляемая. И желательно уже сегодня, потому что времени остаётся катастрофически мало. Виолетта не станет ждать, пока Полина Канарейкина соизволит определиться со своими моральными принципами.

К утру я прихожу к единственному правильному выводу: её решение надо ускорить.

В офис приезжаю раньше обычного. Секретарское место пустое. Разумеется. Канарейкина ещё не явилась. Или решила не являться вообще? Найду ведь!

Вызываю пока начальника службы безопасности.

— По Канарейкиной есть что?

Молча кладёт на стол тонкую папку.

— Свободны.

Он выходит, а я сразу открываю папку.

Полина Сергеевна Канарейкина. Двадцать два года. Родители погибли. Опекунство над братом фактически на ней, хотя формально парень уже совершеннолетний. Учёба, работа, кредиты за старую квартиру, какие-то долги по коммуналке, подработки. Всё скучно, бедно и правильно.

А вот дальше становится интересно.

Евгений Канарейкин. Первый курс. Институт промышленного управления и права.

Я замираю, а потом медленно улыбаюсь.

Ну надо же. Как удачно.

«Рад-Инвест» входит в попечительский совет этого института уже третий год. Я лично подписываю им ежегодное пожертвование, а ректор улыбается мне на всех благотворительных ужинах так широко, будто я не деньги перевожу, а кислород ему подаю.

И вот это уже не просто рычаг. Это кнопка.

Беру телефон и набираю ректора.

— Виктор Павлович, доброе утро. Радов беспокоит.

На том конце мгновенно оживают. Слащаво, преданно, почти с поклоном в голосе.

— Богдан Романович! Какая честь! Чем обязан?

— У вас учится один студент. Канарейкин Евгений. Первый курс. Вчера он оказался в полиции после драки. Материалы, насколько я понимаю, могут поступить к вам сегодня.

Пауза.

— Да-да, конечно, мы разберёмся…

— Разберитесь так, чтобы мальчик и его семья поняли серьёзность ситуации. Дисциплинарная комиссия. Угроза отчисления. Формулировка простая: документы из полиции поступили, институт не может закрыть глаза на поведение студента. Всё строго по регламенту.

— Понимаю, Богдан Романович. Но если вы…

— Если я попрошу, вы его не отчислите, — спокойно заканчиваю за него. — Но пока я не прошу.

Он всё понимает. Отлично.

— Будет сделано.

Кладу трубку и впервые за утро чувствую, как внутри становится легко.

Вот теперь Полина придёт ко мне сама.

Не гордая. Не упрямая. Не с этим своим ледяным «я подумаю». Придёт, потому что брат для неё важнее гордости. Важнее меня. Важнее всего.

И это правильно. Через близких людей давить удобнее всего.

Я откидываюсь на спинку кресла, улыбаюсь и уже почти представляю, как Канарейкина стоит перед моим столом, сжимает ручку сумки и тихо произносит: «Я согласна».

В этот момент дверь распахивается без стука.

— Богдаша!

Стелла вплывает в кабинет так, будто это не офис, а подиум.

— Стелла, я занят.

— Конечно, занят, — улыбается она.

— Чего тебе?

— Нам надо поговорить. Серьёзно.

Вот только этого мне не хватало.

— Говори.

Стелла подходит к столу, улыбается загадочно. Терпения у меня хватает ровно на пять секунд.

— Стелла?

— Ну, не торопи меня, — капризно тянет она. — Я думала всю ночь.

Не только ты, милая.

— И поняла, что, наверное, судьба сама всё решила за нас.

Я молчу. Не понимаю. И, честно говоря, понимать не хочу.

— Твоя тётя хочет, чтобы ты женился, — продолжает Стелла. — А мы с тобой давно близки. Все и так думают, что мы пара. Я красивая, умею вести себя в обществе, меня не стыдно показать кому угодно. Даже твоей Виолетте.