— Вы давно работаете у Богдана? — продолжает Виолетта.

— Два месяца. То есть… в компании два месяца. У него — меньше. Я сначала была в маркетинге. Потом меня временно… ну… к нему.

— Временно, — задумчиво повторяет она. — У Богдана всё временное почему-то очень быстро становится постоянным, если он решил, что ему это нужно.

Я едва не давлюсь воздухом.

— Я не… то есть работа — это другое.

— Конечно, другое, — легко соглашается она, но улыбается так, что мне становится ещё тревожнее. — Богдан вообще сложный мальчик. Резкий. Самоуверенный. Иногда совершенно невыносимый. Но он не плохой.

Я молчу. Потому что «не плохой» и Богдан Романович Радов в моей голове пока не очень стыкуются.

— Когда ему было двадцать четыре, — вдруг говорит Виолетта, — он продал свою первую машину, чтобы закрыть долги одного нашего старого подрядчика. Тот человек подвёл компанию, да. Но у него заболела жена и Богдан узнал об этом случайно. Никому не сказал. Просто решил вопрос. Потом ещё полгода ездил на такси правда. Вы знаете, Полина, я всегда старалась не баловать своих племянников. Да, у них было всё, что нужно. Но я всегда считала и считаю, что образование и работа — вот, что делают человека полезным обществу.

— Надо же… никогда бы не подумала, что Богдан Романович…

— А ещё однажды Богдаша выгнал с совета директоров человека, который унизил уборщицу. Причём выгнал так, что тот потом три месяца писал извинительные письма всем подряд. Богдан может быть грубым. Но несправедливость он терпит плохо. Особенно когда считает, что кто-то слабее и не может ответить.

Слушаю её и словно о каком-то другом Радове речь идёт. Может, она племянников перепутала?

— Почему вы мне это рассказываете? — спрашиваю осторожно.

— Потому что вы сейчас видите только его худшую сторону. И, к сожалению, он старательно её демонстрирует. Но если вы решите остаться рядом с ним хотя бы на время, вам нужно знать, что там есть и другое.

«Хотя бы на время» звучит так, будто она и правда всё понимает.

— Кстати, Полиночка, — как бы невзначай спрашивает Виолетта Аркадьевна через пару минут, — почему вы называете моего племянника Богданом Романовичем?

Вот он. Вопрос, который я ждала и боялась одновременно.

— Мы… так решили, — говорю и сама удивляюсь, что голос не дрожит. — Пока официально не поженимся. На работе не должно быть слухов. Я, всё-таки, его секретарь. То есть была. То есть… есть пока. В общем, чтобы никто не подумал лишнего.

— Разумно, — кивает она.

Я выдыхаю только тогда, когда машина сворачивает на тихую улицу с невысокими старыми домами.

— Приехали, — объявляет Виолетта.

Машина останавливается перед небольшим магазином с деревянной вывеской: «Старинная книга».

— Букинистический салон? — шепчу я.

— Вы же любите маленькие книжные магазины, — улыбается Виолетта. — Решила начать с безопасной территории.

Я выхожу из машины уже не в шоке, а в каком-то странном предвкушении. Дверь салона звякает старинным колокольчиком, и нас встречает запах бумаги, дерева, пыли и чего-то тёплого, почти домашнего. Полки уходят до самого потолка. На столах лежат раскрытые альбомы, гравюры, старые открытки, книги в потёртых кожаных переплётах.

Я забываю, что должна нервничать. Забываю про работу, про приказ об увольнении, про Радова, про договор. Подхожу к витрине с дореволюционными изданиями и почти благоговейно смотрю на тонкий томик стихов с пожелтевшими страницами.

— Вот это первое издание? — спрашиваю у пожилого продавца.

Он улыбается, достаёт книгу, рассказывает про типографию, прежнего владельца, экслибрис на форзаце. Я слушаю, затаив дыхание. Виолетта стоит рядом и внимательно следит за нашей беседой.

Потом мы вместе рассматриваем альбомы с архитектурой старой Москвы, спорим о том, почему рукописные пометки на полях иногда интереснее самого текста, и Виолетта рассказывает, как однажды в Париже купила книгу только потому, что между страницами нашла засушенную фиалку и чужое любовное письмо.

— Я бы тоже купила, — признаюсь я. — Даже если бы книга была скучной.

— Вот! — восхищённо восклицает Виолетта. — Наконец-то человек, который понимает, что иногда история между страницами важнее сюжета. Господи! Неужели мне теперь есть, с кем поговорить и обсудить мою слабость к книгам!

Мне становится тепло. Не от магазина даже. От того, что со мной разговаривают не как с проблемой, не как с удобным решением чужой задачи, а как с человеком, у которого есть свои маленькие радости.

Виолетта покупает мне тонкий сборник рассказов в зелёном переплёте. Я сопротивляюсь, конечно. Говорю, что не надо, что это слишком дорого, что я просто смотрела. Но она только отмахивается:

— Подарки надо принимать с благодарностью, Полина.

Когда мы выходим на улицу, я думаю, что на этом всё. Сейчас она отвезёт меня в офис, где меня ждёт злой Радов и приказ об увольнении.

— А теперь пообедаем вместе.

— Обед? — переспрашиваю я. — Но я думала…

— Никогда не думайте за меня, Полиночка. Это бесполезно и утомительно. Но перед обедом мы ещё кое-куда заедем.

На этот раз машина останавливается у салона одежды.

Вот тут я уже начинаю паниковать.

— Нет, — говорю сразу. — Нет-нет. Виолетта Аркадьевна, пожалуйста. Я не могу. Это слишком дорого. И вообще мне ничего не нужно.

— Всем женщинам что-нибудь нужно, — философски отвечает она. — Просто не все умеют себе это разрешать.

В салоне нас встречают так, будто Виолетта здесь не клиент, а королева, которая решила снизойти до примерочной. Через пять минут вокруг меня уже кружат два консультанта, администратор и женщина с идеальной стрижкой, которую представляют как стилиста.

— У девушки прекрасная шея, — говорит стилист.

— Ну, у Полины не только шея прекрасна, — усмехается Виолетта. — Давайте поможем это показать миру?

— Я правда не могу это принять, — шепчу я, когда меня заводят в примерочную с несколькими платьями. — Это слишком.

Виолетта заглядывает ко мне, совершенно не смущаясь моего испуганного вида.

— Это мой подарок будущей жене любимого племянника. Не спорьте со мной, Полиночка. Я в этом возрасте спорю только с врачами и налоговой.

Меня переодевают. Сначала в одно платье — слишком строгое. Потом в другое — слишком открытое, от которого я краснею и категорически отказываюсь выходить. Потом в третье.

Платье оказывается цвета тёплого сливочного крема, мягкое, лёгкое, с аккуратным вырезом и тонким поясом на талии.

Потом меня усаживают в кресло, распускают волосы, расчёсывают, укладывают мягкими волнами. Лёгкий макияж, почти незаметный, только подчёркивает глаза и убирает следы бессонной ночи.

Когда я наконец выхожу, Виолетта замирает.

— А у Богдаши и правда глаз-алмаз! — восклицает она.

— Что? — растерянно спрашиваю я.

— Ничего, милая. Просто вы прекрасны. Очень нежная. Очень настоящая. И совершенно не понимаете, насколько вы красивы. Это редкость.

Я краснею так сильно, что никакой макияж не спасает.

— Спасибо, — шепчу.

— Не благодарите. Просто запомните это состояние. Женщина должна хотя бы иногда видеть себя чужими восхищёнными глазами.

В ресторан мы приезжаем уже ближе к двум. Место оказывается тихим, светлым, с большими окнами и белыми скатертями. Виолетту узнают сразу, провожают к столику у окна, приносят меню и воду с лимоном.

— Здесь потрясающий судак, — сообщает она, раскрывая меню. — И ризотто с белыми грибами. Но главное — десерты. Шеф когда-то был моим любовником, так что я имею моральное право хвалить его кухню с особой страстью.

Я смущаюсь от такой откровенности.

— О, это было давно. Он тогда готовил ужасную пасту и прекрасно целовался. Потом научился готовить. Целоваться, надеюсь, не разучился, но проверять я уже не стану. В моём возрасте надо оставлять людям красивые воспоминания.

Я не выдерживаю и улыбаюсь. И именно в этот момент ощущаю взгляд.