— Он от меня вряд ли что-то получит.

— Тогда ты умрёшь. И смерть будет долгая. — Эти слова прозвучали буднично, так, как говорят про погоду. — Но причинять тебе боль сейчас, ломать тебя в дороге… это не моё дело. Моё дело просто довезти тебя.

Он взял с кошмы кусок сыра, повертел в пальцах, положил обратно.

— Ибрагим и Халиль, — сказал он, — убили Казань сами. Резали друг друга десять лет. Половину улусов вырезали, вторую половину растащили по кускам. А потом пришёл ты. Как шайтан из-под земли, и добил. И с Ордой ты сделал так же. Муртаза и Шейх выпустили кровь друг другу, а ты пришёл на готовое.

Это была правда. Я не собирался с ней спорить.

— Батый, — сказал я, — тоже пришёл на Русь, когда князья воевали друг с другом. Рязань, Владимир стояли одни. Киев… Ни один не пришёл на помощь другому. И Батый прошёл по ним… мы сделали то же, что он. Воспользовались чужой слабостью. Так что, если ты хочешь сказать про бесчестную победу, то задумайся — так ли это?

Тимербек наклонил голову.

— Саин-хан Бату, сын Джучи, внук Чингиза, Потрясателя Вселенной, — произнёс он, и голос у него на этом имени изменился, — всё равно взял бы Русь. Слабая она была или сильная. Потому что небо дало ему власть. Он был благословлён править.

Я чуть не рассмеялся, но сдержался. И, чтобы не зацикливаться на этой мысли, спросил.

— Небеса благословляют на кровь? Чтобы один повелевал другим и делал ему больно?

— Небо благословляет сильного.

— Тогда сейчас небо благословило нас. Раз мы сильнее.

Он не ответил сразу. Взял прут, поворошил угли.

— Вы приняли своего бога, — сказал он, — и назвали себя его рабами. Рабы Божьи… так у вас говорят. Народ, который сам себя зовёт рабом, рабом и будет. Не у нас, так у другого.

— А вы кто перед своим?

— Мы покорные. Ислам — это покорность. Но покорность Богу, а не человеку.

— Раб Божий, — я решил, что не стану в этом вопросе проявлять покладистость, — тоже перед Богом, а не перед человеком. Это одно слово, мурза. Разница в том, кто переводил.

Он посмотрел на меня как-то по-новому.

— Ты читал Коран?

— Нет. Я слушал людей, которые его читали.

— Хм. Зачем тебе Сарай? У тебя уже есть Казань. Новгород. Что тебе там, в степи? Трава?

— Чтобы вы не приходили за полоном.

— Мы приходили за полоном триста лет. Ваши князья сами продавали нам своих. Ты это знаешь?

— Знаю.

— И что?

— И то, что больше не будут. Ни ваши, ни наши. — Я поглядел на него. — Ты видел, как в Казани вешали тех, кто прятал русских?

Он кивнул.

— Так будет с каждым. И мне без разницы, какой он веры.

Тимербек помолчал.

— Ты жестокий человек, — выдал он. И это было странно слышать от него.

— Я не жестокий. Но враги вынуждают меня быть именно таким.

Он снова усмехнулся. И в этот раз я увидел, что его усмешка искренняя. Ему это понравилось. Не мои слова, а то, что я не прогнулся.

— Ты сказал, что Батый сжег ваши города, — вернулся он к старой теме. — Но триста лет вы платили дань и как-то жили. И не сгинули. Строили церкви, плодились. Мы вас не резали под корень. Мы брали своё и уходили.

— Своё, — покачав головой повторил я.

Он засмеялся.

Мы сидели ещё. Он спрашивал про пушки, не как их лить, а как они стоят в бою. Про то, почему я ставлю пехоту за щитами, а не конницу впереди. Я отвечал общими словами, тем более, что я уже понял, что он видел это сам на Суре, только с той стороны. Секретов там не было.

Я спрашивал про Астрахань. Сколько у хана сабель. Он не ответил, только улыбнулся. Спросил, есть ли у него дети, и он сказал, что двое сыновей и дочери, сколько он не сказал.

Мы узнавали друг друга. Оба это понимали. Он хотел знать, кого везёт к хану. Я хотел знать, кто меня везёт, и чего от него ждать…

Потом пришёл Айдар.

Он вышел из темноты, встал у костра и сказал что-то Тимербеку. На меня он не глядел. Тимербек выслушал и кивнул.

— Уведите его, — сказал он по-русски.

Мне связали руки и увели.

Дорога после кочевья пошла ровнее. Степь шла полого вниз, к югу, и снег на ней стал тоньше, а местами из него торчала жёлтая прошлогодняя трава.

Спали под пологами, по десять человек, вповалку. Меня клали в середину, чтобы не замёрз, и чтобы, если встану, наступил на кого-нибудь. Юсуп спал рядом. Он же поднимал меня утром, и он же усаживал в седло.

Кобыла моя шла на последнем издыхании. И я дивился сколько упрямства в этой скотине. Было бы интересно посмотреть на неё на восходе сил.

Степь менялась. Снег отступал. Он лежал в низинах и с северной стороны бугров, а между шла земля.

Воду брали из колодцев. Они были старые, обложенные камнем, и вода в них пахла тухлым яйцом. Кони пили и морщились.

Один раз мы прошли мимо места, где кочевали. Пустые круги от юрт, чёрные кострища. Кости и тряпьё. Никого. Тимербек проехал мимо, не повернув головы. Юсуп сказал, что это стояли казанские, из тех, кто ушёл с ними три года назад. Но не смогли прижиться и ушли в услужение к астраханским бекам, где трава лучше.

Раны, к слову, тут стали затягиваться быстрее. К концу второй недели я мог сжать правой рукой луку седла и держать. Мог согнуть ногу в колене. Плечо крутить не мог, но поднимал.

Один раз, на переходе, мы наткнулись на стоянку. Тимербек остановил отряд, и двое спешились и ходили вокруг, глядя под ноги. Потом что-то сказали ему. Он кивнул, и мы взяли ещё южнее.

Что они там прочитали, я не знаю. Но два дня после этого дозоры по бокам шли дальше от отряда, чем прежде.

Астрахань показалась под вечер. Сначала я увидел дым. Его было много, и он висел над горизонтом, как туча. Потом я смог рассмотреть стену.

Она была глиняная.

Не каменная, как в Казани, и не бревенчатая, как в Курмыше. Глина, битая, с примесью соломы, и вдоль неё шёл высокий вал, с полторы сажени, а поверх вала тын из жердей… правда, редкий, и в нём зияли дыры. Стена тянулась вдоль реки и загибалась вглубь, в ней я насчитал четыре башни. Башни были тоже глиняные. Круглые и приземистые, как перевёрнутые котлы. На одной что-то торчало, похожее на тюфяк.

Ворота стояли на восточной стороне, обращённые к степи.

За стеной, поверх неё, я видел тоже глиняные крыши. Они торчали буквально одна над другой.

Снаружи стены, между ней и степью, лежал посад. Так его можно было назвать, если очень захотеть. Землянки, крытые дёрном, из которых торчали трубы. Также тут было много юрт, поставленных без всякого порядка. Загоны. Чёрные кучи навоза, дымящиеся… и чем ближе мы подъезжали, тем сильнее чувствовалась вонь.

Разумеется, наше приближение не осталось незамеченным. И, судя по всему, слух по ханству о том, что меня взяли в плен, успел разлететься. А может я просто не заметил, как Айдар или Тимербек послали вперёд гонцов, чтобы доложить хану о их даре.

Из посада выбежали мальчишки и кричали «урус», и слышал своё имя, то, которым звали здесь — Тимер-шайтан.

На одной возвышенности я увидел Волгу. Здесь она была широкая, шире, чем у Казани. У берега, вмёрзшие в лёд, стояли лодки. Большие, с высокими бортами, на первый взгляд около двух десятков.

Когда подъехали ближе я увидел телеги с рыбой. Вяленая, сложенная штабелями, прикрытая рогожей. Астрахань жила рыбой, это я знал ещё из купеческих рассказов. Осётр, белуга. Всё это шло вверх, к Казани, потом к нам, и ниже, к морю, в Персию.

А также солью. Соль здесь брали с озёр, и она шла на север возами, и половина Руси солила ею капусту.

Я смотрел на всё это со своей кобылы и думал, что Казань, когда мы к ней подошли, выглядела крепче. Раза в три. И что, если сюда прийти с сотней «Рысей», эта глина, что зовётся стеной, простоит полдня.

Ещё я думал, что смотреть на неё с этой стороны я не планировал.

В далёких мечтах я планировал оказаться здесь иначе. Взять Астрахань, а потом добраться до уральских гор, где начать разработку полезный ископаемых.