Юсуп менял повязки каждое утро. Я же всегда сам стирал старые повязки в солёном растворе, чтобы в следующий раз этими же чистыми повязками меня и перевязали. Проблема была с их сушкой, но я, как мог, сушил тряпки у костра.

На девятый день со дня окончания бурана мы въехали в кочевье.

Оно стояло в низине, у замёрзшего ерика (водоема), и я увидел его издалека по дымам. Дымов, к слову, было много. Юрты стояли кругом, десятка четыре, серые и белые, между ними ходили люди и лаяли собаки, в загонах за юртами стоял скот. Овцы, кони. Даже увидел пару верблюдов…

Но скота было немного. Загоны широкие, а внутри редко. Овцы худые, с грязной свалявшейся шерстью, кони с торчащими рёбрами. Зима тут была не такая, как у нас, снег лежал тонким слоем, и трава торчала из-под него, но она была бурая и, судя по коням, толку от неё было мало.

Юрты стояли в различном состоянии. Часть добротная, с новым войлоком. Часть латаная, и латки были из чего попало… так сказать, кто что нашёл. Между ними ходили тощие злые собаки, и дети таскали кизяк в корзинах.

Нас заметили за версту. И вскоре к нам поскакали трое, что-то крича. Тимербек ответил, и трое развернулись и понеслись обратно.

Когда мы въезжали, кочевье уже стояло вдоль дороги.

Женщины в длинных халатах, с лицами, замотанными до глаз. Дети, целая орава, чумазые, в овчине, бежали рядом с моей кобылой и показывали пальцами. Старики. Мужчин при оружии я насчитал десятка три, остальные, видно, были в отъезде или в загонах.

Айдар ехал впереди. Это я заметил сразу. Тимербек пропустил его вперёд перед самым въездом, и молодой ехал, подняв голову, и держал повод одной рукой, а вторую положил на бедро, как будто это была его земля.

Мурза этого кочевья вышел встречать сам.

Звали его Кутлуг. Это я вскоре понял из разговоров. Толстяк в халате, двинулся к Тимербеку с раскинутыми руками ещё до того, как тот слез с коня, обнял его, а потом и Айдара. Кутлуг громко смеялся, частил словами и хлопал обоих по плечам.

Глядя на это, я понимал его расчёт. Кутлуг, видимо, уже знал, кого везут, и знал, что Тимербек с Айдаром будут вскоре сидеть за одним столом с ханом. Ему хотелось, чтобы они запомнили, кто накормил их первым.

Меня ввели в юрту, хотя правильнее сказать, что стащили с кобылы, поставили на ноги и погнали древками копий в спину. В большой чёрной юрте с красным пологом вдоль стен сидели люди.

У входа мне сразу ударили древком под оба колена. Правое подломилось, как и было задумано, а удар по левому пришёлся прямо на рану поверх повязки.

Воздух вышел у меня сквозь зубы с шипением, но больше я не издал ни звука. Я рухнул на колени, в бедре вспыхнуло так, будто туда снова получил ранение, и я уставился в пол, дожидаясь, пока отпустит.

Боль отпустила, хотя и не до конца, после чего я поднял голову.

Кутлуг сидел напротив, на подушках. Рядом с ним Тимербек, по другую руку Айдар. Кутлуг что-то крикнул, и из-за полога вышло пятеро детей. От трёх лет до десяти, в халатах, с круглыми, как у отца, лицами. Они встали перед ним, и он вынул из-за пояса кинжал и стал показывать им на меня.

Говорил долго. Тыкал кинжалом. Я ловил слова. «Урус». «Сура». «Казан». Юсуп стоял у меня за спиной и вдруг наклонился к уху.

— Он говорит… смотрите, это сурский палач. Тот, кто резал наших под Казанью. Досточтимые мурзы Тимербек и Айдар разбили его войско и взяли его.

Я усмехнулся, поняв, как тут умеют приукрашивать правду.

Дальше заговорил Тимербек. Кутлуг слушал, дети слушали, Тимербек рассказывал, и я по жестам понял, о чём. Он показал на Айдара. Показал на меня. Показал рукой, как идёт клинок сверху. Потом, как идёт снизу. Потом, как противник падает.

Из его движений выходило, что молодой мурза Айдар вышел один на один с Сурским палачом и победил его.

Сейчас Тимербек делал из этого подвиг, потому что он был нужен. Не Айдару, а обоим. Ведь чем более героические будут о них распространяться слухи, тем лучше их примет хан.

— «Умный старик», — усмехнулся про себя я. Хотя другие до его возраста, как правило, не доживают.

Айдар сидел прямо и не шевелился. Потом чуть повернул голову, посмотрел на меня. И я не стал его провоцировать — отвёл взгляд.

Тимербек закончил. Кутлуг захлопал в ладоши. Дети смотрели на меня так, как смотрят на медведя в клетке, со страхом и с восторгом. Самый маленький подошёл на два шага, и мать дёрнула его назад.

А потом меня вывели.

В кочевье мы стояли день. Меня держали в малой юрте, у самого загона, и Юсуп приходил перевязывать. За стенкой всё время что-то происходило. Резали баранов, что-то кричали. Допоздна раздавались пьяные песни.

Один раз полог приподнялся, и в щель заглянули двое детей. Из тех пятерых. Смотрели на меня молча. Я же смотрел на них. Потом старший что-то шепнул младшему, и оба исчезли.

Ещё заходила старая женщина. Принесла кумыс в чашке и поставила рядом, не глядя на меня. Я выпил. Кислый, с пузырьками, щиплет язык. Не пил его лет десять, с Курмыша, когда приходили торговать татары с той стороны. Она забрала чашку и ушла, так и не подняв глаз.

Это было всё, что я видел, пока мы были в кочевье.

Уходили утром.

Кутлуг дал провиант. Целую телегу с бараньими тушами, подвешенными на жердях, с мешками ячменя для коней и с кожаными бурдюками. Дал ещё шесть свежих коней. Тимербек с Айдаром прощались с ним долго. Он держал их за руки, и они говорили что-то про хана, я разобрал «Сеид-Махмуд» и «әйтербез» — скажем. В общем, обещали упомянуть.

А я сделал зарубку себе на память, что, если выберусь, выучу этот язык.

Мурзы расстались, как расстаются добрые друзья. А вечером того же дня, после перехода, меня привели к Тимербеку.

Стояли в открытой степи, у большого костра. Юрту не ставили, натянули полог на копья от ветра. Тимербек сидел на седле, положенном на снег, рядом Юсуп раскладывал еду на кошме. Мясо. Лепёшки. Сушёный сыр. Бурдюк с чем-то.

Мне развязали руки.

За спиной встали двое, давая понять — если я дёрнусь, меня проткнут раньше, чем я встану.

— Ешь, — сказал Тимербек.

И я ел. Силы мне были нужны. И плевать, что мясо было жёсткое, а сыр кислый. Я съел всё, что положили, и выпил взвар, который подал Юсуп.

Отставил миску.

— Семья у тебя есть? — спросил Тимербек.

Я напрягся. Он это увидел. Не мог не увидеть, всё-таки он сидел в двух шагах.

И он усмехнулся, но как-то по-доброму, что было странно.

— Я не для дела спрашиваю, — сказал он. — Хочу знать, кто ты. Ты много сделал. О тебе говорят от Казани до Астрахани. Редко, когда удаётся поговорить с таким врагом, как ты.

— Я не хочу говорить о семье, — ответил я.

Он кивнул, как будто ждал этого.

— Я понимаю, — сказал он наконец, — мы враги. И близкие это наша слабость. Твоя и моя. Я не буду настаивать. Хотя мог бы. — Он повёл глазами мне за спину, на направленные в мою сторону копья. — Расскажи тогда про Ахмата.

И я рассказал. Потому что моя жизнь зависела именно от этого человека. И мой опыт войны без пушек ему никак не пригодится.

Тимербек слушал, не перебивая. Когда я закончил, он несколько минут молчал.

— Глупо, — сказал он, — идти лавой на пушки. Глупо. — Потом поднял ладонь. Наклонил голову и посмотрел на меня. — Ты очень умный человек, раз сделал такое.

Я не стал отвечать на это.

— Если бы он обошёл меня, — сказал я вместо этого, — даже лесом. Даже если бы просто не пошёл в лоб, а стоял и ждал. У него была бы возможность разбить меня.

Тимербек усмехнулся.

— Думаю, ты бы придумал другое.

Я снова промолчал. Казалось, он уверовал в мой гений.

— Ты понял, что мы везём тебя хану? — спросил он.

Я кивнул. Вопрос был риторическим, всё-таки он в первый же день, как я очнулся, сообщил мне об этом.

— Хан захочет узнать твои секреты. Пушки, порох. Тот огонь, что вы бросали руками (гранаты). — Он сделал паузу. — И лучше тебе быть сговорчивым.