А в нужный момент Хасан ударит им в спину.

А через четыре дня я собрал первый военный совет.

Первым приехал Алексей, ещё до полудня, с полусотней, и сразу пошёл смотреть кухни. Кухни стояли на площади у литейной, в четыре ряда, и было их уже под сорок. Он ходил между ними, стучал кулаком по котлам, открывал крышки и заглядывал внутрь.

Холмский приехал вторым, и приехал не тот, кого я ждал.

Данила Дмитриевич прислал вместо себя сына. Мне приходилось с ним уже общаться. И в принципе он был вполне нормальным. Без мажорных закидонов… отец его воспитывал правильно.

Всего у Холмского было два сына, старшего звали Семен, а младшего Василий. Так вот приехал Семен Данилович, и передал мне письмо от старого князя.

Годы, писал он, берут своё, и раны с Суры зимой ноют, а слава роду добывается молодыми, и пора бы уже дать молодым её добыть.

Я письмо перечитал дважды. Данила Дмитриевич никогда не жаловался на раны. Что он там решил про себя, я не знал, но сын его стоял передо мной и ждал, что я скажу.

— Может, мне ему лекарей послать? — спросил я.

— Думаю, что не стоит, — ответил Семен. — Отец не изменит решения. Ты, воевода, уже успел понять, что мой отец не из тех, кто меняет решение десять раз на дню.

Я покрутил письмо в руках, сказал.

— Дорогу молодым значит… ну что ж… наверное, он поступает мудро, осознавая, когда стоит остановиться.

К вечеру подъехали остальные. Бельский, Святослав Алексеевич, который с той войны, где я спасал ему руку, сидел в Думе рядом со мной и поддерживал, когда другие шипели. Ощера, без которого никакой поход не двинулся бы с места. Долматов, тот, чью дружину я когда-то ставил в первый ряд на Суре за измену одного из них, и который выжил и с тех пор смотрел на меня без ненависти, но и без любви. Он воевал хорошо. Мне этого хватало.

Ратмир приехал из Кремля, оставив стражу на Воислава. Богдан был здесь и так.

К слову, было забавно смотреть бояр, которые у меня никогда не были.

Бельский остановил коня у ворот и долго смотрел на прясло стены. Каменное, в два кирпича с бутом между ними. Потом поднял голову на башню. Потом пару раз высказывался с восхищением про дорогу, мощёную от Москвы до ворот в Александрийск.

Ощера пару раз бывал у меня, поэтому он более-менее спокойно отнёсся ко всему, что видит.

Остальные же подолгу находились на улице. Рассматривали и дивились тому, как у меня живут простые люди.

Думаю, вскоре по Москве станут ходить слухи о моём сказочном богатстве, ведь все знают, что я возвёл Александрийск с нуля и за свой счёт.

Собрались в горнице.

Стол я велел освободить, и на нём лежала карта. Не та, что в Кремле у Марии, а моя. На ней я рисовал сам, года три, по купеческим рассказам, по памяти из прошлой жизни, по тому, что привёз теперь Некрас, и по собственным догадкам. Волга. Ока, впадающая в неё у Нижнего. Кама. Казань. Ниже по Волге, Укек, Сарай на Ахтубе, Астрахань у самого моря. Яик далеко на восток. Дон на запад, и в устье его — Азов. Крым. И степь между всем этим, пустая, с редкими отметками колодцев, которые Некрас нанёс углём, пока ехал.

Некрас встал у стола и заговорил.

Я слушал его и думал о том, как он выбирает слова. Он рассказывал про Орду, и всё, что он говорил, было правдой. Про то, что степь пока стихла. Что Муртаза сидит в Сарае, а Шейх-Ахмед в Укеке, и что они оба всё лето пробовали выбить Хасана с Яика и не смогли. Хасан уходил, потом возвращался, и всякий раз с большим числом сабель. Что у Хасана теперь около десяти тысяч, и что он держится, но золото, которое дал Казимир, к весне кончится. Что зимой Хасан собирается идти на братьев сам, потому что иначе его люди разбегутся.

Некрас говорил много, но при этом ни разу не сказал лишнего.

В его рассказе Хасан был третьим волком в стае, который грызётся с двумя другими. И бояре слышали именно это.

— Стало быть, — сказал Алексей, когда Некрас замолчал, — три хана, и все трое друг друга режут.

— Так и есть, князь.

— Сколько у них сабель? У Муртазы с Шейх-Ахмедом, если вместе?

Некрас задумался.

— После Ахтубы они потеряли половину. У Муртазы тысяч двенадцать, может, пятнадцать, если поднимать всё, что есть, вместе со стариками. У Шейх-Ахмеда меньше, восемь или десять. И ещё ополчение, если они успеют его собрать, но ополчение в Орде — это кто угодно с луком. Считать их за сабли я бы не стал.

— Двадцать пять тысяч, — сказал Холмский. — Против наших тридцати. И десять у Хасана, которые неизвестно куда повернут.

— Неизвестно, — согласился Некрас, глядя в карту.

Я промолчал.

— Где они зимуют? — спросил Холмский. — Кочевья на зиму сходятся куда-то, или так и стоят разбросанными?

— Сходятся к Волге. Зимой снег в степи тонкий, но он есть, и скот его копытит, а у реки трава гуще и ветра меньше. Муртаза зимует при Сарае, кочевья тянутся по Ахтубе вниз и вверх на день пути. Шейх-Ахмед при Укеке, так же. Между ними по Волге дней пять или шесть конному.

Я кивнул. Это я знал и без Некраса, но бояре должны были услышать от него.

— В Сарае есть пушки? — спросил Бельский.

— Тюфяки. Штук пять, может, шесть. Их ещё Ахмат покупал у генуэзцев через Астрахань, и они с тех пор стоят у ханского двора. Пороха к ним… я спрашивал, порох в Сарае покупают у тех же генуэзцев по весу серебра, и с тех пор, как воевода… — он посмотрел на меня, — с тех пор, как Москва торгует порохом с султаном, генуэзцы поднимают цену каждый год. Так что пороха у них мало.

— А стены? — это снова Бельский.

— Стен у Сарая нет.

В горнице стало тихо.

— Как нет? — переспросил Долматов.

— Так. Нет стен, — Некрас пожал плечами. — Вал есть, земляной, старый, местами осевший до колена. Город раскидан по берегу на версту с лишним, дворы, мечети, торг, караван-сараи, и всё это без стены. Орда никогда не пряталась за стенами, ей не от кого было. Кто бы к ней пришёл?

(От авторов. Столицы Золотой Орды, Сарай-Бату и Сарай-Берке, действительно не имели крепостных стен. Города, стоявшие в самом сердце степи, оборонялись конницей, а не камнем, и когда конница кончилась, кончились и города.)

— Кормить войско чем? — начал Ощера и, не договорив предложение до конца, замолк переваривая. — Тридцать тысяч человек, сорок тысяч коней зимой это…

Тогда ответил Некрас. Сарай торгует хлебом, у него свой торг, и хлеб туда везут с Волги и из Хорезма. Кони в степи зимой едят из-под снега, тебенюют, и наши, если они не избалованы овсом, тоже смогут. Но овёс везти надо, и сено везти надо, потому что на одной тебенёвке конь не идёт, а плетётся.

— И Астрахань, — сказал Долматов. — Астраханский хан, Махмуд — как он?

— Сидит тихо. Ордынцев не любит, потому что они его грабили при Ахмате и на помощь к ним он не пойдёт. Будет ждать, кто кого.

— А Крым?

— Менгли-Гирей после того, как Муртаза и Шейх-Ахмед бросили его в Литве, вряд ли протянет руку помощи. К тому же Менгли ждёт флота султана. Ему до Орды сейчас дела нет. Ему бы самому усидеть.

Богдан молчал всё это время и подал голос последним.

— Лёд, — сказал он. — Когда Волга встанет так, чтобы держала кухню с котлом?

— Под Казанью к Николе зимнему точно, — ответил я. — Ниже… там теплее, но к Крещению встаёт и до Астрахани. По льду прошлой зимой купцы ходили от Казани до Сарая, я говорил с ними. Двадцать дней с санями.

— Двадцать дней, это скорость, с которой купцы ходили, — сказал Алексей. — С войском и с пушками выйдет все сорок.

— В этом я с тобой согласен, — думая также сказал я.

Дальше мы сидели за картой и спорили, но по делу.

Дорог в Орду было две. Молодой Холмский показал первую — через Рязань, потом по Дону вниз до излучины, оттуда степью на восток, к Волге, к самому Сараю. Этот путь выходил короче. От Москвы до Сарая этой дорогой выходило вёрст на четыреста меньше, чем по Волге.