— Короче на четыреста вёрст, — сказал Ощера. — И на всех этих вёрстах нет ни одного города, где я мог бы поставить склад. От Рязани до Сарая ничего. Степь. Всё, что войско съест, войско должно везти с собой от самой Рязани. Это обоз в два раза длиннее.

— Обоз в два раза длиннее, — сказал я, — это войско в два раза медленнее. И в два раза уязвимее. Татары всегда бьют по обозу. Войско им без надобности, пока обоз горит.

Холмский не сдался сразу.

— Зато по Дону мы выходим к Сараю с запада, откуда они нас не ждут. Купцы донесут, разъезды донесут. Они успеют собраться.

— Семён, так я и хочу, чтобы они успели собраться, — серьёзным тоном сказал я.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Орда, которая разбежалась по степи, мне без надобности, — объяснил я. — Бегать за ними по улусам меня не прельщает. Мне нужно, чтобы Орда встала в одном месте и дала бой. Один… большой, и проиграла. После этого можно гонять по степи тех, кто уцелел, но они уже будут бежать, а не воевать. А значит, они должны нас видеть.

— И Волга, — добавил Алексей. — Волга… это дорога. Ровная, по льду, без единого бугра, и по ней сани пройдут вдвое быстрей, чем по степи. И на Волге стоит Казань.

Вот это и было главное.

Казань была наша, и с наместником Яковом Бледным и с Кара-Булатом при нём. С амбарами, которые Ощера начнёт набивать хлебом. С кузнями. С татарской конницей, которая знает степь, как мы знаем свои леса, и которая под рукой Кара-Булата пойдёт с нами.

В итоге было решено следующее.

Сбор на Девичьем поле, как встанет дорога. Оттуда через Владимир на Нижний. Там к нам присоединяются нижегородские полки Бледного и рязанцы, которые придут по Оке на льду. Из Нижнего по Волге на Казань. В Казани стоим неделю. Отдых, ремонт, полный обоз из казанских амбаров, казанская конница в передовой полк.

И из Казани вниз по льду.

Первым на пути стоял Укек, в котором сидел Шейх-Ахмед. Он либо примет бой у своего города, и тогда Муртаза придёт к нему на помощь из Сарая, либо уйдёт к Муртазе в Сарай, и тогда они встретят нас там вдвоём. Так или иначе, они соберутся. А с востока, с Яика, к ним подойдёт Хасан со своими десятью тысячами.

— Три хана в одном месте, — сказал молодой Холмский. — Тридцать пять тысяч. Против тридцати наших.

— Против тридцати наших, — ответил я, — и сотни пушек. И гранат. И арбалетов. Мы били Ахмата, когда у него было восемьдесят тысяч. Нас тогда было пятьдесят, но пушек было сорок. Теперь сотня.

Он помолчал и кивнул.

Потом делили кто за что отвечает, и вот тут спорили меньше, потому что каждый примерно знал своё место.

Алексей — второй воевода, моя правая рука, при нём московские полки и всё, что придёт из Владимира и Костромы. Молодой Холмский — передовой полк, конница, разъезды, и при нём казанцы Кара-Булата, когда дойдём до Казани. Пять тысяч сабель, и от него мне нужно было знать, что впереди за два дня до того, как мы туда придём. Бельский — обоз и тыл, а это значило кухни, кузницы, порох, всё, что нельзя потерять, и сторожевой полк при этом. Ощера — склады. Владимир, Нижний, Курмыш, Казань. Хлеб, овёс, сено, соль. Ему в поход не идти, его дело завершалось в Казани, и он был этому, кажется, рад. Долматов — пешие полки, и при них кухни на марше.

Богдан — курмышские сотни, пушки, гуляй-города, которые я велел ставить на полозья.

Ратмир оставался в Кремле. Стража это стража, и когда я уйду с тридцатью тысячами на юг, Кремль должен оставаться в безопасности. Он это понимал и не спорил, только сжал челюсть.

К вечеру всё было расписано, и Ощера с дьяком переписали на чистый пергамент.

Глава 19

После военного совета мы немного передохнули, а когда вернулись в горницу на стол накрыли праздничный ужин. Гости у меня были высокие и следовало показать себя радушным хозяином.

Столы в горнице поставили буквой «П», как на свадьбах, и поставили посуду из зеленоватого стекла, из которого бояре пили впервые. Кувшины, кубки, чарки, плошки. Бельский, взяв кубок, повертел его, посмотрел на свет и спросил, сколько такой стоит в Москве. Я ответил, после чего он поставил кубок очень осторожно.

Подавали щи на говядине, с мозговой костью, каких зимой в походе не будет. Пироги с рыбой и с капустой, рыбу целиком — осетра с Волги, которого прислал Григорий из Курмыша. Жареного гуся. Мясо на углях, по моему рецепту, с луком и в сметане. Алексей, увидев его, засмеялся, вспомнив, как он и Олелькевич на охоте помогали мне жарить мясо на прутьях, и для красногословца немного преувеличил, сказав, что Великая княгиня сама резала лук.

Богдана и Ратмира я посадил за общий стол, по левую руку от себя, и никто их бояр мне и слова на этот счёт не сказал.

Разумеется, пили за Великого князя. За Великую княгиню предложил выпить Холмский-младший, конечно, никто против не был. Потом пили за Русь. За тех, кто погиб на Суре. К слову, Холмский пил мало и всё время смотрел на стекло в окнах, а потом спросил, можно ли ему такое в Москву, на отцовский двор, и я сказал, что можно. Долматов к третьему часу запел, и голос у него оказался неожиданно хороший. Пел он что-то старое, про Куликово поле, и все замолчали, да слушали.

Когда он допел, Холмский наклонился ко мне через стол.

— Дмитрий Григорьевич, — негромко сказал он. — Позволь спросить, раз уж мы не на совете.

— Спрашивай.

— Зачем тебе Сарай? Разбить их в поле… это я понимаю. Разбитая Орда лет десять не поднимется. Но город… там же ничего нет. Вал по колено, глина, мечети. Что ты там возьмёшь, кроме ханской казны, которую они и так вывезут, когда побегут?

— «Хороший вопрос», — поймал я себя на мысли. Я отпил из кубка и ответил ему так, как ответил бы старому Даниле Дмитриевичу.

— Степь, князь, живёт по знаку*. Сила там дело десятое. Двести лет тот, кто сидел в Сарае, был для ордынцев ханом, и бывало он был слабее любого своего мурзы. К слову, ярлык оттуда шёл, дань туда шла. Купцы там торговали. Сарай — это символ, и когда я разобью Муртазу в поле, а он уйдёт и сядет обратно в Сарай, то для степи ничего не изменится. Хан побит, бывает, но, если хан сидит в Сарае, значит, он правитель. Если же хана нет в Сарае, то он больше не может повелевать.

(От авторов: фраза «степь живёт по знаку» в этом контексте означает, что для степных народов (в частности, для Орды) ключевое значение имеет не столько военная сила, сколько легитимность власти, выраженная в определённом символе, «знаке».

Что здесь подразумевается под «знаком»

В данном отрывке «знак» — это ханский ярлык (грамота на право княжения), который исходил из Сарая, столицы Золотой Орды. Его наличие означало официальное признание власти: кто владеет этим «знаком», тот и считается законным правителем в глазах степи.)

— А если в Сарае будешь сидеть ты…

— Если в Сарае сяду я, — сказал я, — то для каждого мурзы от Яика до Дона, Орды больше нет. Будет только Москва и Великий князь Иван Иванович. — Я сделал паузу. — Даже если в степи будет бегать ещё двадцать тысяч сабель, они все рано или поздно придут кланяться. Потому что другого выбора у них не будет. — И усмехнувшись добавил: — А если среди этих двадцати тысяч окажутся гордецы, то что ж… я научу их кланяться, ведь для этого не всегда нужна голова на плечах.

Холмский задумчиво посидел, глядя в кубок. Потом кивнул… и я был уверен — этот разговор он слово в слово передаст отцу. Но от осознания этого мне не горячо, ни холодно. Ничего нового я не сказал.

Разъезжались утром. Помятые, зато довольные. Алексей увёз в Кремль пергамент с планом, показать Марии и Ивану. Бельский увёз кубок, который я ему подарил. Ощере я тоже подарил кубок, и тот, разумеется, его принял.