Гай подавился:

— Все у меня стоит!

— Тогда почему ты им не пользуешься?

— А тебе обязательно попробовать все члены в зоне досягаемости?

— Не все. Член Дидье мне никогда не был интересен. И член Альвара тоже.

Гай поколебался:

— Но ведь Альвар — полностью твой типаж мужчины. Большой, сильный, мощный. А ты никогда даже не пыталась соблазнить его.

Рамона вздохнула.

— А зачем делать то, что бесполезно? Он когда о Ксении говорит у него глаза теплеют и такая нежность в голосе. Альвар — потрясающий мужчина, но он — однолюб. Верный, надежный, заботливый и любящий. Ну и зачем мне пытаться испортить то, что меня в нем восхищает?

Они помолчали.

— А ты ведь не ответил. Ловко переводишь тему и сбегаешь от ответа, но в этот раз не выйдет. Давай, рассказывай свою грустную историю о женщине, которую любишь всю жизнь. Или что любишь сажать на член хомяков и ни одна женщина не оценила подобной игры.

Гай рассмеялся.

— Все намного проще. Я — худой, бедный и скромный. Такие мужчины не нравятся женщинам.

— У тебя лютня в руках и хорошо подвешенный язык. И ты увел трех молодых девиц за собой без малейшего труда. А ведь они тебя даже не знали. Кому ты врешь-то? Мне? Или себе?

Гай вздохнул.

— Я не вру. Но ты сочтешь меня извращенцем. Это хуже хомяков.

— Не стесняйся. Говори уже. Я знаю толк в извращениях, — подбодрила его Рамона, — спорим, они у тебя стандартные, как у большинства мужчин?

И Гай решился на откровенность. Он никогда ни с кем этого не обсуждал, но красивая ночь, шум волн и возникшее между ними доверие подтолкнули его. Он знал о Рамоне все, так почему бы и ей не узнать о нем самую его суть? Хоть посмеется.

— Я — эмпат. Чужие эмоции наполняют меня целиком, если я долго нахожусь рядом с их источником. Я много лет живу вместе с любящими супругами, которые очень старались завести ребенка. Альвар с Ксенией занимаются любовью, а наутро игривое и довольное настроение у нас троих. Мне не надо быть в их постели физически, я и так там присутствую. Наслаждаюсь всеми оттенками и переливами их чувств и ощущений, будто пью шато-гилар: дорогущее вино, которое мне не по карману. Я их обожаю за это. Они оба — чудесные люди, их есть за что любить, но как можно не дорожить теми, кто постоянно окунает меня в блаженство, которого иначе мне не получить? А ведь они любят не только друг друга, но и меня совершенно искренне. Берегут, заботятся. Я все время наполнен их сильными, яркими, теплыми чувствами. Не уверен, что смог бы испытывать такое сам. Я думал рано или поздно это закончится, я стану им не нужен и тогда я уйду. Но у этой бутылки вина нет дна, а я не хочу трезветь. Когда я пытался заниматься любовью со случайными женщинами, которым понравился, это было настолько проще и примитивнее… как съесть пустой кусок хлеба. Можно, но зачем?

Рамона цокнула языком.

— Ты так это описал, что мне аж завидно стало. Я-то один хлеб лопаю. Но с Альваром и Ксенией и правда хорошо, так что я тебя понимаю. А мое возбуждение ты ощущал? Или мое удовольствие?

— Нет. Когда я рядом ты обычно напрягаешься и я тебя расхолаживаю… вернее напрягалась раньше. Сейчас этого нет. Ты больше меня не боишься и это приятно, — он улыбнулся ей, а затем помрачнел, — Рамона, ты придумала что будешь делать, если не достанешь анаграмму судьбы?

— Буду пытаться достать пока не сдохну.

— Но зачем? Жизнь бывает паршивой, но и в ней есть нечто хорошее. Ты ведь очень сильная, ты столько всего перенесла. Почему мысль о том чтобы начать все сначала так тебя пугает, что ты готова умереть?

— Потому что я больше не хочу хлебать дерьмо, смешанное с тюремной баландой, — хмуро ответила она, — не наемся хлебом, хоть завали меня им. Я хочу вновь пить шато-гилар, хоть иногда. Как ты. Я его тоже люблю, знаешь ли. Иногда я сомневаюсь что стоит лезть в башню магов. Я могу поступить проще и попытаться забыть свою прошлую жизнь. Но ты пошел за мной, Гай. Ты общаешься со мной как ни в чем не бывало. Помогаешь, поддерживаешь. И с каждым днем я убеждаюсь, что нет смысла отступать. Я хочу чтобы моя жизнь снова была такой. Или никакой.

Они замолчали. Наконец Рамона махнула рукой и встала, потягиваясь.

— Ой, да ну его все на хрен! Сыграй и спой чего-нибудь веселое. Я хочу танцевать. Что-нибудь восточное можешь спеть? Про пустыню, про барханы.

— Могу.

Гай на мгновение задумался, а потом взял лютню, заиграл и запел:

— В пустынях и песках мечту свою искал бродяга! Змея и скорпион тревожили твой сон бродяга! В барханах спрятан клад, поведал старый бек бродяге: мечта лежит в песках, но, чтоб её найти бродяга на бархане должен вырастить цветы!*

Рамоне эта песня понравилась и она принялась танцевать. Распустила волосы и грациозно изогнулась, демонстрируя гибкость изящной фигуры. Скинула кожаную обувь, зарываясь пальцами в песок.

— Подслушал хитрый хан, что ищет свой бархан бродяга! При этом думал хан, не вырастит цветы бродяга! Пусть только клад найдёт, я прикажу схватить бродягу! А сотни тысяч слуг посадят миллион цветов! И хоть один, да прорастет! — весело пел Гай. — Говорил мне хан, не ходи на бархан, на бархане цветы не растут! Говорил мне хан, но я очень упрям и в песках мои маки цветут!*

Последняя строка отозвалась в ее сердце вспыхнувшей надеждой. И верно, ее мечта — цветы на песке в бесплодной пустыне. Но от того они были еще желаннее и прекраснее.

— Говорил мне хан, не ходи на бархан, на бархане цветы не растут! Говорил мне хан, но я очень упрям и в песках мои маки цветут! — подхватила Рамона, все энергичнее кружась вокруг костра и вскидывая вверх руки и ноги.

Она была гибкой и пластичной, прекрасной, как дикая лоза и Гай залюбовался ею. Тонконогая серна, пустынный дух, пляшущий на песке под открытым небом, воплощение свободы и нереальной мечты. Гай был очарован и постарался сделать эту ночь для нее восхитительной: ведь уже завтра Рамона могла погибнуть.

— Счастливый день пришёл, бархан мечты нашёл бродяга, но вероломный хан в темницу заточил бродягу! А сотни тысяч слуг засеяли бархан цветами, но ждёт напрасно хан, цветы его надежд завяли! — продолжил он и Рамона пела вместе с ним. — Ну хоть один, ну хоть один, ну хоть один, нет все лежат! Говорил мне хан, не ходи на бархан, на барханах цветы не растут! Говорил мне хан, но я очень упрям и в песках мои маки цветут!

Петь вдвоем было неожиданно здорово. Рамоне нравились его песни, она с удовольствием плясала и пела, наполняясь ими и с каждой секундой ее настроение становилось все лучше.

И это было самой настоящей магией, которую Гай мог творить своими руками. Дарить людям радость и счастье своей музыкой. И наслаждаться ее дивными плодами: чужими прекрасными эмоциями, красотой танца Рамоны, ее гибким, изящным телом, ее высокой, упругой грудью, подскакивающей при каждом прыжке или пируэте…

Гая охватило возбуждение. В его руках была лютня, а он хотел ощутить шелк и тепло ее смуглой кожи. Что самое неловкое, это было лишь его желание: сама Рамона самозабвенно плясала и об этом даже не думала.

— Эй, ты чего замолчал? Пой давай! — попросила Рамона, оборачиваясь к нему.

Он помедлил всего одну только секунду. И бросил лишь один взгляд на ее бедра, но Рамоне этого хватило: она безо всякой эмпатии считала его желания. И тут же загорелась сама, решив взять от этой ночи все, что сможет.

Гай облизал пересохшие губы.

Ой-ей! Это было не лучшей идеей. Может, еще передумает? Но почему, черт побери, он смущается, как мальчишка? Впрочем, понятно почему: годами вкушая нектар и амброзию он забыл каков на вкус простой хлеб. И как не ударить в грязь лицом с такой опытной женщиной, как Рамона. Уж ей-то было с кем его сравнить.

Гай опустил взгляд, откашлялся и продолжил петь:

— И вынужден был хан на волю отпустить бродягу и тут же посадил прекрасные цветы бродяга! И вот взошли цветы, открылся клад мечты бродяге! И изумлённый хан увидел сквозь цветы: мечтою оказалась дева дивной красоты!