Никаких долгоиграющих отношений. Никаких друзей. Только шапочные знакомые, которых можно без предупреждения и сожаления бросить в двадцать четыре часа.

Любовники у меня случались, но я всегда осознавала, что любые узы, физические или духовные, – это временно. Я исключила из своей жизни саму возможность к кому-то привязаться или пасть жертвой ностальгии и печали. Цена свободы – одиночество, и я готова была платить.

Никто нигде не принадлежал мне, и я никому нигде не принадлежала. Это был мой личный выбор, и я не собиралась его менять. Ведь жить так – все равно что умирать и рождаться снова, снова и снова.

Начиная новую жизнь на новом месте, я, чтобы исключить возвращение осколков прошлого, меняла не только адрес, но и личность. Переезжая, я решала, как меня теперь будут звать, и становилась новым человеком, не надевая масок и не меняя привычек. Такая скрытность была необходима для защиты единственного существа, которое было мне дорого.

А именно Виктории Энтон. Меня самой.

Мое настоящее имя знают только мои читатели, но они не в курсе, как выглядит Виктория Энтон. Нет ни ее фотографий, ни интервью, никто в литературном мире никогда с ней не встречался.

Я дебютировала в двадцать шесть лет, появившись из ниоткуда с романом, снискавшим немалый успех и похвалы критиков. «Случай на Виа Бейль» действительно стал настоящим событием. Всего за несколько месяцев сбылась моя детская мечта. Не важно, что ради нее я сожгла все мосты и оборвала связь с семьей. Сенсационный дебют в столь молодом возрасте пришелся на время, когда я твердо решила уйти в тень.

Теперь, когда мне стукнуло тридцать шесть, я понимаю, что в издательском мире я уникальный экземпляр. Я никогда не подвергала себя изнурительным ритуалам: встречи с благодарными читателями в библиотеках, автограф-сессии, фестивали, выставки, вручения литературных премий. В отличие от большинства своих коллег я избавила всех от неловкости публичного восхищения моим талантом.

По-моему, это огромный подарок читателям: они не рискуют разочароваться, узнав меня поближе. Не в человеческих силах угодить всем, а я никогда не скрывала, что со мной нелегко. Писатели должны казаться эдакими небожителями, недостижимыми, почти бестелесными. Иначе есть риск, что их слабости подорвут святость их историй и навсегда запятнают светлые образы персонажей.

Короче, я – писатель-невидимка.

Даже моя литагентша не знает, как я выгляжу. С самого начала мы общались исключительно по телефону. Мое нежелание появляться на людях она списывает на «эксцентричность артистической натуры».

Однако ей прекрасно известно, что необычный образ жизни и есть секрет моего писательского ремесла. Мы обе в глубине души боимся, что, если я решусь предъявить миру свою внешность, «очеловечиться», иссякнет и моя творческая жилка, вылившаяся в десяток бестселлеров, переведенных на многие языки.

До 23 февраля 2015 года это само собой разумелось для нас обеих. Вдобавок мы и не видели никаких причин что-то менять: с самого начала моей карьеры все и так шло хорошо. В тот судьбоносный день мой писательский успех не подлежал сомнению, а моя решимость выдавать на-гора все новые рукописи оставалась непоколебимой.

Тот, кто сейчас пишет эти строки, уже не я, а кто-то другой. Потому что в тот далекий зимний день случилось немыслимое. Мне пришло письмо, которое все изменило.

Я тогда жила под прикрытием в небольшом прибрежном поселке близ французской границы. Старая рыбацкая деревушка с сотней-другой жителей, идеальное место для зимовки. Там имелось все, что мне нужно. Небольшой бар, где можно пересидеть непогоду, семейная гостиница, где подавали отменную уху, писчебумажный магазин с прекрасным ассортиментом и книжный, располагавшийся в порту, отчего все книги пахли морем.

Я нашла квартирку в крашенном охрой доме, затерянном в лабиринте переулочков, где так приятно бродить. Из окон с зелеными ставнями открывался завораживающий вид на залив Тигуллио и лоскутное одеяло красных, оранжевых и голубых покатых крыш.

День двадцать третьего февраля выдался солнечным, теплым, почти весенним. Я поднялась пораньше. Хотела набросать идею сюжета, крутившуюся в голове уже с неделю, убеждая меня, что она стоит того, чтобы ее записать. Зародыши моих историй всегда появлялись на свет на бумаге и только после нескольких переработок отправлялись на ноутбук. Почти всегда пролог и первые три-четыре главы. Когда уверен, что взял верное направление, остальная работа едет легче.

Блики утренней зари застали меня врасплох, наполнив ленивой негой и заставив пересмотреть планы. Не сняв махровые гольфы и толстовку оверсайз, в которых обычно спала, я поставила на плиту моку, сварила крепкий кофе и теперь неторопливо потягивала его, свернувшись калачиком в кресле и любуясь видом из окна, предназначенным только для меня. На стенах и дверцах шкафчиков по всей майоликовой кухне висели десятки газетных вырезок.

Обычно в поисках идей для нового романа я просматривала газеты, держа под рукой ножницы и скотч. В основном читала, конечно, новости. Впрочем, никогда не знаешь, что пригодится, поэтому иногда подворачивались и какие-нибудь экономические статьи или бытовые заметки. Раньше я хранила массу таких вырезок, сама не зная, понадобится ли то, что меня поразило во время чтения. Странноватый метод, но, уверяю, вполне рабочий. Затем, когда я возилась на кухне или, к примеру, пылесосила, мой взгляд случайно падал на такую вырезку, и тогда хватало нескольких фраз, чтобы понять, зачем она нужна. В голове зарождалась идея. Она росла, развивалась, пока не превращалась в историю.

Судя по обилию вырезок вокруг меня в то февральское утро, я, пожалуй, как раз готова была засесть за очередной роман. Пока я размышляла, куря первую сигарету, за окном промелькнул силуэт. На красной черепичной крыше возник бело-коричневый кот, изредка меня навещавший. Он лениво шествовал между трубами, перепрыгивая с дома на дом и балансируя на карнизах. Я встала и открыла окно. Кот живо шмыгнул внутрь, зная, что здесь его ждет перекус. Я дала ему несколько ломтиков сыровяленой ветчины, налила блюдечко молока и вернулась к своему кофе, наблюдая, как он ест.

Из-за кочевого образа жизни я не могла позволить себе питомца, поэтому нередко заводила дружбу с соседскими собаками и кошками, чьи хозяева так и оставались для меня незнакомцами.

Короче, день намечался вполне праздный. Затушив окурок в опустевшей кофейной чашке, я поставила ее в раковину, набрала из-под крана стакан воды и приняла таблетку. В мой фармакологический рацион входили также противотревожные капли, которые помогали мне справиться с каждым предстоящим днем.

Мной овладел творческий порыв.

Когда на меня находило, я с жаром исполняла свой особый ритуал, включавший поход в писчебумажный магазин. Там я не глядя скупала все, что нужно для работы. Ручки, карандаши, точилки, разноцветные стикеры, маркеры, фломастеры, пачки качественной бумаги, скрепки, папки, скоросшиватели, клей, канцелярские резинки, степлеры, корректоры, ластики и множество блокнотов. Очередная идея приводила меня в восторг, я превращалась в первоклашку накануне первого школьного дня. Запах новой канцелярии – одно из тайных удовольствий профессии писателя.

Кроме того, надо было заскочить в овощную лавку и купить апельсины для сока и несколько яблок, чтобы грызть их за работой. А еще сигареты, обязательные спутники долгих бессонных ночей, проводимых в клубах горького дыма в погоне за идеями.

С этими благими намерениями я почистила зубы и оделась. Джинсы, толстый шерстяной свитер, приобретенный недавно в магазине для яхтинга, изношенные зеленые «адидасы» и кашемировая шапочка, купленная сто лет назад на блошином рынке в Берлине. Ну и темные очки, потому что от яркого солнца у меня слезятся глаза.

Я уже собиралась закрыть кухонное окно и уйти, но заметила кота, клубочком свернувшегося на диване. Пришлось оставить створку приоткрытой, на случай если он захочет вернуться к своим настоящим хозяевам. В глубине души я надеялась, что, пока я создаю новый воображаемый мир, кот останется со мной. Накинув старую кожаную куртку, я заперла дверь на ключ и, еще ни о чем не догадываясь, потопала вниз по лестнице.