– Телеграмма!– возгласил он.– Чудо вдохновенья! Телеграмма! Папская булла!
Он сел на угол неосвещённого стола, читая громко и радостно.
– СЕНТИМЕНТАЛИСТ ТОТ, КТО ПОЛЬЗУЕТСЯ, НО НЕ СЧИТАЕТ СЕБЯ В НЕИЗБЫВНОМ ДОЛГУ. Подпись: Дедалус. Откуда ты её отправил? Из борделя? Нет. Сквер у колледжа. Ты пропил четыре гинеи? Тетушка решила повидать твоего несубстанционального отца. Телеграмма! Малачи Малига, Шип, Нижняя Эбби-Стрит. О, мим, как ты неповторим! О, оезуиченый шплинт!
Он радостно впихнул бланк и конверт в карман, но причитал при этом жалостливо:
– Про шо ж вам и толкую, сладкий господин, шо мы ж там уж заслабли вконец, Хейнс да я, ну, дак и пора ж уже ж. Сидим, бурчим, шо уздрогнуть ба по стакашке, шо и монах уже б доплёлся, так я се думаю, хоч он и квёлый от блудства. И мы ж ото и час, и два, и три сидим у Коннери, воспитанно дожидаем по бокалу на рыло.
Он взвыл!
– Мы ж там отак, драгуша, а ты ж хрен знает где, и подсылаешь нам такую свою писульку, а у нас же ж языки уж выперли по метру, как у сухостойных монашков в тоске по простипоме.
Стефен рассмеялся.
Быстро, предупреждающе Хват Малиган подался вперёд:
– Блядоход Синдж разыскивает тебя,– сказал он,– чтоб прикончить. Он прослышал, будто ты поссал на его входную дверь в Гласхуле. Теперь он бродит по пампасам, чтоб выследить и завалить тебя.
– Меня!– воскликнул Стефен.– Это было твоим вкладом в литературу!
Хват Малиган распотешенно отогнулся вспять, хохоча к тёмному подслушивающему потолку.
– Тебе конец!– хохотнул он.
Грубое рыло грозившее мне из-под карниза над месивом огней на рю-Сент-Андрэ-дес-Арте. Словами слов на слова, парасловица. Ойсин с Патриком. Фавн, что повстречался ему в лесу Кламарта, размахивающий винной бутылкой. C'est vendredi saint! Убойнохохменный ирландский. Образ его, скитающий, он встретил. Я – свой. Попался мне дурак в лесу.
– М-р Листер,– признес служитель от распахнутой двери.
–…где всякий может найти своё. Так судья м-р Моден в его ДНЕВНИКЕ МИСТЕРА ВИЛЬЯМА МОЛЧУНА обнаружил охотничьи словечки.
Да? И какие же?
– Тут один джентельмен, сэр,– сказал служитель, выступая вперед и протягивая визитную карточку.– Из НЕЗАВИСИМОГО. Он хочет просмотреть подшивку НАРОДА КИЛКЕНИ за прошлый год.
– Да-да-да, конечно. Этот джентельмен?..– Он пылко схватил карточку, глянул, не различил, отложил, непроглянутую, оглянулся, спросил, скрипнул, спросил:
– Так он?.. Ах, там!
Резвой мазуркой отошёл и вышел. В дневном свете коридора он зачастил, полнясь служебным рвением, честнейший, любезнейший, достойнейший квакер.
– Этот джентельмен? ЖУРНАЛ НЕЗАВИСИМОГО? НАРОД КИЛКЕНИ? Разумеется. Дeнь добрый, сэр. НАРОД.. У нас есть, конечно.
Терпеливый силует выжидал, выслушивая.
– Все ведущие провинциальные…СЕВЕРНЫЙ ХИГ, КОРК ИГЗЭМИНЕР, ГАРДИАН ЭНИСКОРЕЯ, 1903…Не угодно ли?.. Эванс, проводи джентельмена… Если вы последуете за служ… Или позвольте мне… Сюда… Пожалуйста, сэр…
Всецело преисполнясь долгом, указывал он путь ко всем провинциальным газетам, кланяющаяся тёмная фигура следовала за его торопливыми каблуками.
Дверь закрылась.
– Жидок!– выкрикнул Хват Малиган.
Он подскочил и схватил карточку:
– Как там его? Изик Мойся? Цвейт.
Он затарахтел дальше.
– Потопал дальше Иегова, собиратель кожи с членов. Я застукал его в музее, куда захожу поклониться пенорождённой Афродите. Греческие губы, что отродясь не косоротились в молитве. Следует ввести ежедневное поклоненье ей. ЖИЗНЬ ЖИЗНИ ВОЗЖИГАЮТ ТВОИ ГУБЫ.
Тут он вдруг обернулся к Стефену.
– И он тебя знает. Знакомый твоего отца. А у меня такое опасение, что он и греков перегречит. Взор его блеклых галилеанских глаз был обращен к медиальной борозде. Венера Каллипига. О, громыханье тех яиц! Бог бросился в погоню за девственной беглянкой.
– Выслушаем ещё,– постановил Джон Эглинтон с одобрения м-ра Беста.– Нам стало интересно насчёт м-с Т.И.Хоньи, о которой мы прежде думали, если вообще думали, как о терпеливейшей Гризельде, или домоседке Пенелопе.
– Антисфен, ученик Горгия,– сказал Стефен,– отнял пальму красоты у благоверной Менелая, аргивянской Елены, у этой дощатой кобылы Трои, в которой переспали десятка два героев, и вручил приз бедняжке Пенелопе. Двадцать лет прожил он в Лондоне и, в определённый период, огребал жалованье не менее лорд-канцлера Ирландии. Жил на широкую ногу. Его искусство превосходит ремесло феодализма, по выражению Волта Уитмена, это искусство пенящееся через край. Жаром пышущие пироги с рыбой, зелёные кувшины испанского вина, медовые соты, сахарные розы, марципаны, крыжовниковые голуби, яствосласти. Сэр Вальтер Рейли, когда его арестовали, имел при себе полмиллиона франков плюс узорчатый корсет. Узурпаторка Элиза Тюдор имела нижнего белья не меньше царицы Савской. Двадцать лет он там болтался – между супружеской любовью, с её добродетельными восторгами, и любовью скотской, с её порочными наслаждениями. Вам известна история Манинхема о том, как жена некоего горожанина пригласила Дика Бербеджа к себе в постель, увидав его в РИЧАРДЕ III, а Шекспир подслушал и, не делая много шума из ничего, взял корову за рога, и когда Бербедж пришёл и постучался в дверь, ему было отвечено из-под одеял каплуна: Вильям Завоеватель явился прежде Ричарда III. Любая всякая годится игруну: и веселая ледюшка, милашка Всамраз, влезь да выстони О, и его деликатная пташечка, Пенелопа Богачсон, дама незапятнанных достоинств, и стерва с набережной – пенни за ходку.
Кур-ла-Райне. Encore vingt sous. Nous ferous de petites cochonneries. Minette? Tu veux?
– Вершки изысканного общества. И мать Вильяма Довенанта из Оксфорда, с её бокалом канарского за каждого кенара.
Хват Малиган, набожно устремив очи горе, вознёс молитву.
– Всеблагая Маргарет Мария Всемдавательница!
– И дочка Генри шестижёнца и прочие дамочки-подружки из соседних гнёзд, как поёт джентельмен-поэт Лон Теннисон. Но все эти двадцать лет напролёт чем, по-вашему, занималась бедняжка Пенелопа в Стратфорде за диагональными окошками?
Делай и делай. Дело свершено. По розарию на Феттер-Лейн у Джеральда, цветочника, ступает он рыжеватоседоватый. Лазурный колокольчик под цвет её вен. Он шагает. Одна жизнь – вся. Одно тело. Делай. Но делай. Вдали, где прёт убожеством и похотью, руки тискают белизну.
Хват Малиган стукнул по столу Джона Эглинтона, резко.
– Кого подозреваете?– потребовал он.
– Говорят, он отвергнутый любовник из сонетов. Отвергнутый раз, отвергнут и во второй. Но придворная шлюшка отвергла его ради лорда, ради его же мой-дорогой-любимый.
Любовь, что не смеет вымолвить своё наименование.
– Как англичанин, то есть,– Джон вклинил твёрдо Эглинтон,– не мог он лорда не любить.
Старая стена, по ней вдруг промелькивают ящерки. В Чарентоне я глазел на них.
– Похоже на то,– сказал Стефеназ уж он готов исполнять для него и поочерёдных безухих лоханок, священую услугу, исполняемую конюхом для жеребца. Возможно, как и Сократ, имел он мать-повитуху и мозгогрызку-жену. Но та, словоблудная стерва, постельной клятвы не нарушала. Две вещи изводят бедного призрака: нарушенная клятва и тупорылый дуболом, которому досталась её склонность, брат почившего мужа. Сладенькая Энн, полагаю, горячих была кровей. Искусительница один раз будет ею и во второй.
Стефен смело обернулся на стуле.
– Бремя улик против вас, а не меня,– сказал он хмурясь.– Если вы отрицаете, что в пятой сцене Гамлета он заклеймил её позором, тогда скажите мне: отчего за все тридцать четыре года, с того дня как она взяла его в мужья и до дня, когда она его похоронила, он ни разу не упомянул о ней? Все женщины в этом роду пережили и схоронили своих мужей: Мэри, её добряка Джона, Энн её дорогого бедного Виллика, когда он разбушевался и умер на её руках, бесясь, что приходится уходить первым, Джоан своих четырёх братьев, Юдифь, мужа и четырёх сыновей, Сюзан, также своего мужа, тогда как дочь Сюзан, Элизабет, используя выражение дедули, вторым обзавелась, прикончив первого.
