О, да, упоминание, всё-таки, отыщется. В те годы, когда он жил богатой жизнью в Лондоне, ей, для уплаты долга, пришлось занять сорок шиллингов у пастуха её отца. Так объяснитесь же. И истолкуйте заодно его лебединую песнь, где он превознёс её перед потомством.

Он обернул лицо к их молчанию.

На что, подумав, Эглинтон:

– Ты о завещаньи.

Его истолковали, помнится, юристы –

Ей назначалась вдовья часть

Как требует закон.

По мнению судейских, в законах он был дока.

За ним, кривляясь Сатана, Насмешник:

– И потому её не помянул он

В начальном варианте, где не забыл

Подарочки для внучки, для дочерей своих,

Сестре, и для дружков своих старинных

в Стратфорде

И в Лондоне. И уж потом, когда был принуждён,

Как полагаю, упомянуть её,

Ей отказал свою он

Подержанную

Кровать.

ПУНКТ

Онейоставил

Подержанную

Ржаную

Держапод

Ставилкро

Овва!

– У деревенских красавиц не густо было с движимым в те времена,– отметил Джон Эглинтонак и нынче, если наши пьесы из крестянской жизни верны прототипу.

– Он был богатым сельским джентельменом,– сказал Стефен,– имел и герб и поместье в Стратфорде, и дом в Ирланд-ярде, был капиталистом-акционером, законодателем, имел ренту с фермы. Так отчего же не оставил ей свою лучшую кровать, если желал, чтоб ей оставшиеся ночи она дохрапывала мирно?

– Ясно, что было две кровати, лучшая и подержанная,– подметил м-р Подержаный Бест тонко.

– Separatio a mensa et a thalamo,– приулучшил Хват Малиган и получил улыбки.

– У древних поминаются знаменитые кроватижаной Эглинтон приморщинился, кроватно улыбаясь.– Дайте-ка подумать.

– Древние упоминают, что Стагирит, школяр-шалун и лысый мудрец-язычник,– сказал Стефен,– умирая в ссылке освобождает и награждает своих рабов, воздаёт должное старшим, выражает желание быть положенным в землю рядом с костьми своей умершей супруги и просит друзей быть добрыми к его старой подружке (не забывайте Нелл Гвин Херпилис) и разрешить ей жить на его вилле.

– Вы имеете ввиду, так он умирал?– спросил м-р Бест с легкой озабоченностью.– Я имею ввиду…

– Он умер мертвецки пьяным,– закупорил Хват Малиган.– Кварта эля – королеское блюдо. О, я должен вам пересказать слова Доудена.

– И что же он сказал?– спросил Бестеглинтон. Вильям Шекспир и Компания, лимитед. Вильям народа. О подробностях условий справиться: Е. Доуден, Хайфилд-Хауз.

– Такая прелесть,– любовно выдохнул Хват Малиган.– Я его спросил, что думает он касательно обвинения в педерастии, выдвинутого против барда. Он вскинул руки и сказал: Мы можем лишь отметить, что жизнь в те времена бурлила через край.

Прелесть. Ганимедик.

– Чувство прекрасного уводит нас в дебри,– сказал прекрасный-в-печали Бест лицекривному Эглинтону.

Стойкий Джон яростно ответил:

– Доктор может истолковать нам значение этих слов. Нельзя и съесть пирог, и сохранить.

Ты это сказал? Отнимут ли они у нас, у меня, пальму прекрасного?

– И ещё чувство собственности,– сказал Стефен.– Шейлока он вытянул из собственного глубокого кармана. Сын скупщика браги и ростовщика, он сам был скупщиком зерна и ростовщиком, припрятавшим десять тодов зерна во время голодных бунтов. Его должники, несомнено, те самые щипачи богомольцев, которых поминает Четл Фальстаф, сообщивший о его сноровке в сделках. Он подавал в суд на со-актеров за суммы не превышающие стоимости пары мешков ячменя и сдирал свой фунт плоти с процентами за ссуженые деньги. А как ещё мог конюх Обрея, мальчик на побегушках, быстро разбогатеть? Любые события лили воду на его мельницу. Шейлок подливает в жидофобию вслед за повешением и четвертованьем Лопеса, пиявки королевы, чье еврейское сердце вырвали пока жидок был ещё жив. ГАМЛЕТ и МАКБЕТ с приходом на трон шотландского философуна с уклоном к ведьмоподжариванию. На гибель армады он вопит "ура!" НАПРАСНЫМИ УСИЛЬЯМИ ЛЮБВИ. Его лубки, хроники, брюшат паруса на волне мафекингского энтузиазма. Отдают под суд иезуитов Ворвикшира, и вот вам привратникова теория уверток. МОРСКАЯ УДАЧА возвращается с Бермудов, и пишется так восхитившая Ренана пьеса с лопухом Калибаном, нашим американским кузеном. Насахаренные сонеты следуют за Сиднеевыми. Что до праведной Элизабет, она же морковная Бесси, дылда-девственница, вдохновительница на ВИНДЗОРСКИХ ПРОКАЗНИЦ, то пусть какой нибудь мин-хер из Неметчины прощупывает его жизнь в длину, ради смыслов припрятанных в глуби котомки удальца.

По-моему, ты прёшь на все сто. Подсыпь-ка ещё смесь теологофилологики.

Mingo, minxi, mictum, mingere.

– Докажи, что он был жидом,– подкуражил Джон Эглинтон выжидающе.– Ваш декан факультета твердит, что он был римско-католиком.

Sufflaminandus sum.

– Он изготовлен в Германии,– ответил Стефенак непревзойдённый французский полировщик итальянских скандалов.

– Человек бессчётных сознаний,–счёл нужным напомнить Бест.– Колридж называет его человеком бессчётных сознаний.

Amplius. In sociatate humana hoc est maxime necessarium ut sit amicitia inter multos.

– Святой Фома,– начал Стефен…

– Ora pro nobis,– выстонал Монх Малиган, валясь на стул.

Тут же взвыл причитающим заклинанием:

– Pogue mahone! Acushla machree! Вота тута крышка нам! Крышка нам тута без всяких и усё!

Всяк улыбнулся по-своему.

– Святой Фома,–стефен, улыбаясь, сказал,– чьи толстопузые творенья я имел удовольствие читать в оригинале, писал о кровосмесительной связи с точки зрения отличной от взглядов новой венской школы, и которую м-р Маджи в своей курьезно-любопытной манере уподобляет скупости чувств, имея ввиду, что любовь, отданная таким манером близкому по крови, оказывается зажиленой от кого-то чужого, быть может, жаждущего её. У евреев, которых христиане хаят как величайших скряг средь всех племён, большая предрасположенность к бракам между родственниками. Гнев побуждает к обвиненьям. Христианские законы, поспособствовавшие наполнению еврейских кубышек, (для них, как для лоллардов, буря служила убежищем) накладывают стальные обручи даже на собственные склонности. Но грех это или заслуга, нам объяснит Ничейпапа на поверке судного дня. Человек, который крепче хватается за свои, так сказать, права, чем за свои, так сказать, обязанности, столь же крепко ухватится за свои, так сказать, права над той, кого зовёт женою. Никакой улыбчивый соседский сэр да не позарится на его быка, или его жену, или слугу, или на служанку, или на осла его.

– Иль на его ослючку,– антифонно возгласил Хват Малиган.

– Мягкого Вилла берут в ежовые рукавицы,– мягкий м-р Бест молвил мягко.

– Которого из Виллов?– сладко заткнул Хват Малиган.– Мы начинаем путаться.

– Завещание живым,– профилософствовал Дждон Эглинтон,– для бедной Энн, вдовы Вилла, есть завещанием умереть.

– Requiescat!– вознёс молитву Стефен.

Толку что в последней воле?

Нет её давным давно…

– Она лежит, уложенная на голотвёрдость этой подержаной кровати, обделённая, по воле Вилла, королева, хоть вы и доказываете, что кровать в те времена была такой же редкостью, как ныне автомобиль, и что её резные узоры были чудом на семь приходов в округе. Под старость её потянуло на проповедников (один так и прижился в Новом Месте и хлыщет каждодневную кварту испанского вина за счёт города, но стоит ли доискиваться в которой из кроватей он спит) и от них она прослышала, что у неё есть душа. Она читала, или ей читали пуританские трактаты, предпочитая их ПРОКАЗНИЦАМ, и, выжурчивая свои воды в ночной иордан, она задумывается над КРЮЧКАМИ И ПЕТЛЯМИ В ШТАНАХ ВЕРУЮЩЕГО и над НАИДУХОВНЕЙШЕЙ ТАБАКЕРКОЙ ДЛЯ ЧХНУТИЯ НАИПРЕДАННЕЙШИХ ДУШ. Венера скосоротила губы в молитве. Укусы cамоугрызения: угрызения совести. Это возраст иссякшей блядости, наощупь отыскивающей себе бога.