– Марина,– сказал Стефен,– дитя шторма, Миранда – чуда. Пердида – возвращённая утрата. Утраченное было возвращено ему: дитя его дочери. Любимая моя жена, говорит Перикл, была подобна этой деве. Возможно ль, чтоб мужчина любил дочь, если не любил её мать?

– Искусство быть дедом,– бормотнул м-р Бест.– L'art d'etre grand…

– В его представлении образ человека с этой странной штуковиной – гениальностью, обычный стандарт изведавшего всё, материально и морально. Лишь такой подход находит в нём отзыв. Образы же прочих мужчин его крови он отвергает, видя в них лишь карикатурные попытки природы предвосхитить, либо повторить его.

Благосклонный лоб квакера-библиотекаря розово запламенел надеждой.

– Надеюсь, м-р Дедалус разработает свою теорию для просвещения публики. И уместно будет помянуть ещё одного ирландского комментатора – м-ра Джорджа Бернарда Шоу. Вспомним также м-ра Франка Харриса. Его статьи о Шекспире в САТЕРДИ РЕВЬЮ были просто блестящи. Как ни странно, он тоже представляет нам неудачную связь с возлюбленной смуглянкой его сонетов. Счастливым соперником оказался Вильям Герберт, эрл Пемброкa. Имею в виду, что если и поэта постигает отказ, то это весьма гармонирует с—как бы выразиться?—с нашими представлениями о несовершенстве мира.

Он упоённо смолк, держа кроткую голову между ними, яйцо финиста, приз их ристалища.

– И он ей тыкает где ни попадя, весомо, по-супружески. Ты любишь, Мириам? Ты любишь мужа твоего?

– Такое тоже случается,– сказал Стефен.– У Гёте есть фраза, которую любит повторять м-р Маджи. Будь осмотрительным в желаниях юности, ибо это и получишь в зрелом возрасте. Зачем он посылает к этой шалаве, ездовой кобылке всех мужчин, честной девице с драной девственностью, лордова сыночка поухажорить вместо себя? Он сам был лордом языка и обернулся обеспеченым джентельменом, и написал РОМЕО И ДЖУЛЬЕТУ. Тогда – зачем? Его вера в себя была убита преждевременно. Изначально заваленному в поле колосистом (средь поля ржи, мне следует сказать), ему уже не стать было победителем в собственных глазах, чтоб запросто наяривать в игру "хихикай и валяй". И тут уж не поможет его напускное донхуанство. Ни одно из последующих втираний не затрёт первой притирки. Вспоротый кабаньим клыком, он рухнул там, где распласталась любовь, истекая кровью. И пусть строптивая укрощена, при ней по-прежнему осталось невидимое женское оружье. Неизбывное, и это чувствуется из его слов, острие вонзилось в плоть, понукает его к новой страсти, в более смуглую тень первой, где расплывается даже его понимание самого себя. Его судьба определена на всю жизнь, и пара неистовых сплетаются в водовороте.

Они внемлют. И в арки их ушей вливаю я.

– Душа изначально получила смертельную рану, яд влит в арку спящего уха. Но убиенным во сне не дано знать каким способом их прикончили, ежели только их Творец не сообщит им это знание в последующей жизни. Призрак короля Гамлета не мог знать ни об отравлении, ни про зверя о двух спинах, содеявшего зло, если б творец не предоставил ему это знание. Вот отчего речь его (простецкий, неприкрашенный английский) всегда обращена куда-то вспять. Упоённый насильник, каким он и хотел бы, да не мог стать, проходит с ним от синеокольцованых шаров слоновой кости Лукреции до груди Имогена, нагой, с розбрызгом пяти родинок. Он возвращается, изнеможённый творением, которое взгромоздил, чтоб спрятаться от самого себя, старый пёс зализывающий давнюю болячку. Но, раз уж утрата и есть его выигрыш, он переходит в вечность как ничего не утратившая личность, не обученый мудростью собственных писаний и законов, которые сам же и открыл. Забрало его поднято. Он – призрак, теперь всего лишь тень, ветер Эльсинорских скал или, если угодно, голос моря, различимый лишь в сердце того, кто есть сутью его тени, сын единосущий с отцом.

– Аминьаздалось от дверей

Так ты нашёл меня, о, враже мой?

Антракт.

С нахрапистым лицом, насупленый как дьякон, выступил вперёд Хват Малиган, чтобы расплыться в блаженствующих переливах навстречу их приветственым улыбкам.

Моя телеграмма.

– Ты выступил с речью о газобразном позвоночном, если не ошибаюсь?– спросил он.

Жёлтожилетный, он весело приветствовал их снятой шляпой, как колпаком шута.

Его приветствовали.

Was du verlachst wirst du noch dienen.

Выводок насмешников: Фотиус, псевдомалачи, Джоанн Мост.

Он, Сам Себя родивший, посерединник Святого Духа, и Сам Себя пославший, Перекупщик, между Собой и остальными; Кто, гонимый Его врагами, оголённый и исхлёстанный, был пригвожден, как крыса к дверям амбара, голодал на кресте, Кто дал похоронить Себя, встал, сокрушил ад, ушёл в небо и там, все девятнадцать столетий, сидел по правую руку от Самого Себя, но ещё явится в один из грядущих дней, судить живых и мёртвых, когда все живые станут уже мёртвыми.

Glo-o-o-ria in ex-cel-sis De-o!

Он воздевает руки, спадают покровы. Море цветов! Звон колоколов, колоколозвон льётся.

– Да, действительно,– сказал квакер библиотекарь.– Крайне поучительная дискуссия. У м-ра Малигана, надо отметить, тоже имеется теория насчёт этой пьесы и Шекспира. Нужно, чтоб все грани жизни отражались поровну.

Он улыбнулся каждой из сторон поровну.

Хват Малиган задумался, озадаченный:

– Шекспир?– сказал он.– Кажись, я где-то слыхал это имя.

Быстролётная солнечная улыбка лучилась в его дородных чертах.

– Ах, да,– сказал он, взбодрённо вспомнив,– Тот самый малый, что пишет наподобие Синджа.

М-р Бест обернулся к нему:

– Хейнс искал вас,– сказал он.– Вы не столкнулись? Он собирался встретиться с вами в Дублинской палате весов и мер. А сейчас пошёлк Гиллу, купить КОННАХТСКИЕ ЛЮБОВНЫЕ ПЕСНИ Хайда.

– Я входил через музей,– сказал Хват Малиган.– Он побывал там?

– Земляки-соплеменники барда,– ответил Джон Эглинтон,– должно быть, крепко утомились блеском наших теорий. До меня дошёл слух, что вчера в Дублине некая актриса отыграла Гамлета в четыреста восьмой раз. Вайнинг утверждает, будто принц был женщиной. Никому ещё не пришло в голову сделать из него ирландца? Судья Бартон, полагаю, уже занялся поисками улик. Ведь он божится (Его Высочество, а не судья) святым Патриком.

– Но всех блистательней история Уайльда,– сказал м-р Бест, вознося свой блистательный блокнот.– Это его ПОРТРЕТ М-РА В. Х., где он доказывает, что сонеты написаны Вилли Хьюджесом, человеком всевозможных оттенков.

– Или может быть для Вилли Хьюджеса?– спросил квакеробиблиотекарь.

Или Хьюдж Виллс. М-р Вильям Хлам. В. Х.: вгадай хто?

– Я хотел сказать, для Вилли Хьюджеса,– легко подправил свою вставку м-р Бест.– Всё это, конечно, парадокс, знаете ли, Хьюджес и "хуже-с" и "ужас", но это так типично для манеры его подачи вещей. В этом сама суть Уайльда, знаете ли. Коснуться слегка.

Его взгляд коснулся их лиц слегка, пока он улыбался, белокурый эфеб.

Прилизанная суть Уайльда.

Остряк ты штопанный. Пропил три драхмы из дукатов Дэна Дизи.

Сколько я уже потратил? О, пару шилингов.

Чтоб булькнули газетчики.

Юмор мокрый и сухой.

Остроумие. Ты променял бы весь свой ум на горделивый наряд юности, в котором он выпендривается. Абрисы утолённого желания.

Может быть много бо. Прихвати её для меня. В сезон случки. О, небо, пошли им крутой течки. Да, разложи, как голубь черепаху.

Ева. Нагой пшеничнобрюхий грех. Змей обвил её, скрыв в поцелуе жалo.

– Так вы полагаете, это всего лишь парадокс?– вопросил квакер библиотекарь.– Насмешника никто не воспримет всерьёз, если он абсолютно серьёзен.

Они всерьёз заобсуждали серьёзность насмешника.

Вновь отяжелелое лицо Мака Малигана малость поглазело на Стефена.

Затем, поматывая головой, он прошёл ближе, достал из кармана сложенную телеграмму. Его скорые губы прочли, улыбаясь с новым восторгом.