Вобщем, взвешивая все за и против, выходило, что, куда ни кинь, давно пора уж было отправляться баиньки. Но в том и заковыка, что вести его к себе домой малость рискованно, там могут возникнуть затруднения (кое-кого иногда кусает её муха) портящие всю обедню, как в тот вечер, когда он опрометчиво привёл домой собаку (порода неизвестна) с повреждённой лапой, и дело не в том насколько схожи эти случаи, или наоборот, хотя он тоже повредил себе руку возле Онтарио-Терас, он точно помнил, поприсутствовав, так сказать, лично. С другой стороны, было очень и даже уже слишком поздно говорить о районе Песчаной Горки, вернее Сэндиков, вот он малость и терялся между двух альтернатив. Весь расклад подводил к тому, что ему не следует упускать такую возможность. Сперва у него складывалось впечатление, что он какой-то высокомерный, или не совсем общительный, но это ему начинало уже даже как-то нравиться. Хотя бы то, что он не бросится, так сказать, хвататься, если намекнуть и единственная трудность, что он не знал как начать разговор, какими, то есть, словами, если предложение будет принято, а лично он был бы весьма рад выручить его монетой, или чем-нибудь из одежды, в удобный момент. Хотя бы, подытожил он, отметая все те предубеждения, чашку какао Эппса и какую-нибудь подстилку на ночь, да накрыться чем-нибудь плюс вдвое сложеное пальто под голову. По крайней мере, будет в надёжном месте и в тепле, как гренок на плите. А его это особо не стеснит при неизменном условии, чтоб никакого дыма коромыслом. Да и пора-таки было двигаться, потому что тот молодчик с душою нараспашку – рассматриваемый соломенный вдовец, похоже просто прирос к месту, не подавая признаков особой охоты пуститься в путь к родному дому, в милый его сердцу Квинстаун, и весьма смахивало на то, что в ближайшие пару дней какой-нибудь мочалочный бордель отставных красоток за нижней Шериф-Стрит явится стопроцентной расшифровкой местонахождения этого скользкого типа, где будет продраивать их чувства (русалочьи) небылицами с шестизарядным револьвером в краях трагических, от которых по чьей угодно коже мурашки побегут, а для перемены с грубым и напористым смаком лапать их крупногабаритные чары, вперемешку с обильными дозаправками самогоном, по ходу дела, и обычной похвальбой, что он не тот на самом деле, примем мои настоящие имя и адрес за ХХ, как passim замечает мадам Алгебра. И тут он хмыкнул про себя как осадил чемпиона по так-твою-распротак, который у него нарвался на Бога еврейской национальности. Укус волка люди ещё могут как-то стерпеть, но готовы лопнуть от бешенства если куснёт овца. И самое уязвимое место нежного Ахилла, твой Бог – еврей, а то ж им всё кажется, будто он уроженец Каррика-на-Шеноне или ещё откуда-то в графстве Слиго.
– Давайте-ка,– по зрелому размышлению решился, наконец, наш герой, быстренько укарманивая её фото,– пойдёмте ко мне, раз тут такая толкучка, дома и поговорим. Моя берлога совсем неподалёку, рукой подать. Такое пойло невозможно пить. Погодите, я только уплачу за него.
Самое правильное, бесспорно, сняться отсюда, а там уж просто поднять парус, он поманил, быстренько укарманивая фото, держателя харчеви, который похоже и не…
– Да, это самое правильное,– заверил он Стефена, которому в этом смысле что в Болванке, что у него, или ещё где, всё было как-то…
Всевозможные утопические планы мелькали в его (Цвейта) загруженном мозгу. Преподавание (нынешнее занятие), литература, журнализм, хорошо оплачиваемые рассказики, современная реклама, гидро и концертные турнэ по английским водным курортам, где полно театров, успевай лишь деньги загребать, дуэты на итальянском с безукоризнно поставленным произношением, и множество другого прочего, и нет, конечно, надобности орать на весь мир, до самых до окраин, с крыш домов про всё про это, лишь бы чуточку повезло, а там…
Главное – преподнести как надо. Потому что он более, чем подозревал, что у него был голос его отца, на чём и строились надежды, вот с этого б козыря и зайти, самое верное дело, кстати, не повредит свернуть разговор на эту околесицу, просто чтоб…
Извозчик вычитал из развёрнутой в руках газеты, что где-то в Лондоне бывший вице-король, эрл Кадоган, председательствовал на обеде ассоциации извозчиков. Полная тишь, вперемешку с зевком-другим, сопроводили столь потрясающее известие. Затем ветхий тип в углу, в котором, оказывается, ещё тлела какая-то искра жизни, зачитал, что сэр Энтони МакДовелл выехал из Лостона в охотничий домик Главного Секретаря, или что-то типа того. Эта ошеломляющая новость вызвала отклик эха – ну.
– Дай-ка позырить эту литературу, дедуля,– встрял старый мореход, выказывая некоторое естественное нетерпение.
– И будьте любезны,– ответила пожилая сторона на такое обращение.
Моряк выудил из саквояжа под боком зеленоватостёклые очки, которые он крайне медленно закрючил себе на нос и за оба уха.
– Глазами слаб?– сочувствующе спросил пресонаж смахивавший на городского клерка.
– Ну,– ответил мореплаватель с шотландской бородкой, что оказался по-своему литературной заводью, всматриваясь сквозь иллюминаторы зеленовато-морского оттенка, которым запросто можно дать и такое определение,– читаючи цепляю скляхи. Всё из-за того песка в Красном море. А когда-то мог читать даже, как говорят, без света. ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ была моей любимой книжкой, и ещё ОНА КАК РОЗА АЛАЯ.
Тут он расхлыснул этот судовой журнал и впялился в одному лишь Богу известно что именно – про найденного утопленника, или подвиги короля Виллоу, или что сто с чем-то вторые ворота Ураган сделал недосягаемыми для Ноттса, а тем временем держатель (несмотря на Ураган) целиком сосредоточился на шнурке заметно нового, ну, может чуть подержанного ботинка, который ему нагло жал, о чём он бормотал в адрес продавшего ему его, и все в ком сохранялась ещё способная, так сказать, проступить на лицах доля бодрствования, лишь вяло наблюдали, либо отпускали тривиальные замечания.
Дабы не тянуть эту канитель, Цвейт, оценив ситуацию, первым поднялся на ноги, чтобы не быть обузой гостеприимству, вкусив предварительную, порядком выдохшуюся, его часть, и дело не разминулась у него со словом насчёт оплаты счёта, для чего он с мудрой предусмотрительностью не преминул посигналить хозяину ненавязчивым жестом, как бы прощальный салют, чуть приметный знак, пока остальные не видят, что причитающаяся сумма на подходе, которая в общем итоге составила четыре пенса (означенную сумму он ненавязчиво выложил четырьмя медяками, буквально последними из могикан), как он предварительно высмотрел в отпечатанном на общее обозрение списке цен, кто в состоянии читать, разборчивые цифры, как раз напротив себя, кофе 2 п., булочка – т.ж., и, право же, порой можно и вдвое заплатить, как говаривал Везерап.
– Давайте,– посоветовал он,– заканчивать seance.
Видя, что манёвр удался и горизонт чист, они покинули забегаловку, или конуру, а вместе и всю элиту общества штормовки и компании, которых ничто, кроме землетрясения, не вывело б из их dolce far niente. Стефен, признавшись, что чувствует себя ещё не совсем, запнулся на минутку… у двери, чтоб…
– Однако, я никогда не мог понять,– сказал он первовзбредшее умничание,– зачем переворачивают столы на ночь, то есть, стулья переворачивают на столы, в кафе.
На каковую импровизацию, никогда не теряющийся Цвейт мгновенно откликнулся ответной репликой:
– Чтоб подметать пол утром.
При этом он шустро и, если честно, извинительно перевильнул на правую от своего спутника сторону, так-то привычней, правый бок был, между прочим, по классической идиоме, его уязвимым Ахиллесом. Ночной воздух уже посвежел настолько, что дышать одно удовольствие, хотя Стефен был малость нетвёрд на своих шарнирах.
– Он (воздух) вам поможет придти в себя,– сказал Цвейт, имея ввиду в сочетании с ходьбой,– за одну минуту. Небольшая прогулка и почувствуете себя другим человеком. Тут рядом. Обопритесь на меня.
Соответственно, он продел свою левую руку под правую Стефена и повёл его, соответственно.
