Он явно смаковал пребывание в компании с этим молодым человеком – образованый, distingue, и такой импульсивный, буквально, самая элита своего круга, а на вид и не скажешь, что в нём всё это есть… хотя, пожалуй, скажешь. К тому же, и портрет он оценил – понравилась, ещё бы, есть чем, хотя теперь она здорово раздалась. А почему бы и нет? Такая прорва условностей вокруг всего этого, включая пожизненное пятно от типографского листа про всё тот же матримониальный узел с предположением о блуде с профессиональным игроком в гольф или свежим любимцем сцены, вместо совершенно откровенной честности, до конца. О том, как судьба уготовила их встречу и как вспыхнуло неудержимое влечение, из-за которого их имена в глазах публики слились в одно, что и было доказано на суде письмами полными обычного копромата из нескрываемо прямых выражений не оставлявших места для увёрток, как и открытое их сожительство, два или три раза в неделю, в общеизвестном приморском отеле, где их отношения, как и бывает при нормальном развитии событий, вылились, соответственно, в интим. Последовало постановление nisi и передача королевскому проктору для вынесения о наличии состава, и когда ему не удалось замять, то nisi стало доказанным. Но когда двое увлечены, в нарушение кодекса, безудержно (как и было в их случае) друг другом, то свободно могут начхать, как они, собственно, и сделали, пока за дело не взялся адвокат, предъявивший иск от непосредственно ущемлённой стороны.
Ему же, Цвейту, выпала высокая честь оказаться рядом с некоронованным королём Эрин во плоти, по ходу исторической fracas, когда вождь уже пал, но упрямо гнул своё до последнего, даже будучи обряженным в адюльтерову мантию, несколько его (вождя) верных соратников, вдесятером, или дюжиной, или даже большим числом, проникли в типографию НЕПОКОРЁННОГО, хотя нет, это была ЕДИНАЯ ИРЛАНДИЯ (никоим образом, между прочим, не отражающее действительности имя) и разбили наборные ящики молотками, или чем-то там ещё, и всё из-за шутовских выбрызгов с плоских перьев писак О'Брайена, мастаков по обливанию грязью, насчёт личной моральности бывшего трибуна, а он, уже заметно и круто изменившийся человек, всё ещё смотрелся представительной фигурой, пусть и небрежно одетой, с характерным ему видом сосредоточенности, как следствие давнишнего валанданья с и-нашим-и-вашими, пока тем не дошло, к своему стыду и конфузу, что кумир-то их на глиняных ногах, уже после вознесения его на пьедестал, который она, между прочим, первая предугадала своим чутьём. И в момент особого накала страстей Цвейт в общей свалке нарвался на небольшое повреждение от подлого пырка локтем в толпе, которая, конечно же, сгрудилась, врезавшего, примерно, где-то в области желудка, без слишком, к счастью, тяжких последствий. Его (Парнела) шляпа была нагло сбита и, строго следуя историческим фактам, именно Цвейт оказался тем человеком, кто подобрал её в давке, оказавшись свидетелем проишествия и намереваясь вернуть её ему (каковой возврат он и произвёл с полной незамедлительностью), а тот, запыхавшись и выдохшись, пребывал в тот момент мыслями за многие мили и мили от своей шляпы, но был прирождённым джентельменом, поставившим на эту страну, и, в сущности, пошедшим на всё это скорее ради престижа, чем чего-то там либо ещё, проявил воспитанность привитую ему с младых ногтей, в пору младенчества у мамы на коленях, в виде понятия о хороших манерах, что тут же сказалось, потому что он обернулся к подателю и поблагодарил, произнеся с великолепным апломбом: "спасибо, сэр," но тон его не имел ничего общего с голосом того украшения законоведческой профессии, чей головной убор Цвейт тоже упорядочил по ходу текущего дня—история повторяется изменяясь—после похорон общего друга, когда они оставили его один на один с вечным покоем, завершив печальный обряд предания земле его останков.
С другой стороны, его задевали за живое все эти плоские остроты возчиков и иже с ними, которые свели всё к хаханькам и несдержанному ржанью, воображая будто что-то смыслят во всех зачем да почему, а на самом деле ни уха, ни рыла не разберут даже в собственном сознании, ведь это случай касающийся только двух сторон, если законному мужу не приспичит тоже обернуться стороной вследствие анонимного письма от простака Джонса, который случайно застал их в решающий момент в любовной позе, заключив друг друга в объятия, и раздул семейный скандал призывом обратить внимание на противоправный акт, и прекрасная заблудшая половина, опускаясь на колени, вымаливает прощения у законного господина и повелителя, клянется прекратить связь и больше не принимать его визиты, при условии, что осерчавший муж закроет глаза на случившееся и не будет поминать старое, и вся при этом обливается слезами, хотя, возможно, хмыкая под свой прелестный носик по ходу объяснения, поскольку, весьма возможно, в запасе есть ещё штук несколько. Лично он, имея скептический склад, считал и ничуть, к тому же, не стеснялся заявить, что мужчина, или мужчины во множественном числе, так и вьются вокруг, дожидаясь доступа к даме, пусть даже она, предположим для чёткости аргументации, самая примерная жена на свете, и всем им найдётся отличное применение, когда ей приестся супружеская жизнь и потянет на лёгкое порханье в рамках благовоспитанной фривольности, чтоб ей оказывали знаки внимания с непристойными намерениями, и, манкируя своими обязанностями, она чувственно вспыхнет к другому, несчётное множество liasons между привлекательными ещё женщинами, которым совсем чуть-чуть за сорок, и мужчинами помоложе свидетельствуют о неизбежности результата, которую немало из общеизвестных случаев женской влюбчивости доказали по самую завязку.
И жалко ведь до невозможности, когда молодые люди одарённые бесценным капиталом мозгов, к каковым явно относился и его сосед, бездумно тратят дорогое время на распущенных дамочек, которым ничего не стоит ввергнуть того в беспробудную спячку на всю оставшуюся жизнь. По освящённому традицией обычаю, и он однажды выберет себе жену, когда на сцене появится мисс Совершенство, но до той поры дамское общество было conditio sine qua non, хотя на этот счёт у него имелись весьма, и очень что ни есть, наисерьёзнейшие сомнения, и он отнюдь не собирался делать Стефену наводку насчёт мисс Фергюсон (которая, весьма возможно, и была той самой путеводной звездой судьбы, что привела его в такую рань в Айриштаун), с тем чтоб затем в роли наперсника поумиляться ухаживаниями юноши за девушкой, очаровательная пара без единого пенни на личном банковском счету, сперва две-три недели прогулочно-комплиментного периода с последующим переходом к манерам глубоко влюбленных, когда пойдут цветы, шоколадки. Подумать жутко, как им, бездомным, помыкает какая-нибудь квартирная хозяйка, хуже всякой мачехи, крайне вредно в его возрасте. Странные мысли, которые он выдавал, привлекали повидавшего жизнь человека, что и годами был старше, а может и как отец. И всё же ему определённо требуется более плотное питание, хотя бы гоголь-моголь вперемешку с извечным материнским продуктом, или, когда уж совсем некогда, отменного Шалтая-Болтая вкрутую.
– В котором часу вы обедали?– спросил он у тощей фигуры и измождённого, хоть и без морщин, лица.
– Вчера во сколько-то,– сказал Стефен.
– Вчера,– воскликнул Цвейт, пока не вспомнил, что это было уже завтра, пятница.– А, вы имеете ввиду, что полночь минула.
– Позавчера,– поправил себя Стефен.
Буквально ошарашенный такой информацией, Цвейт призадумался. Пусть не во всём совпадая, их взгляды содержали-таки некое сходство, словно мысли обоих путешестовали, так сказать, в поезде одного направления. В его возрасте, увлекшись политикой годков, эдак, двадцать тому назад, когда он был quasi соискателем парламентских почестей, в дни Громобоя Фостера, если ретроспективно оглянуться в прошлое (что вызывало некое щемящее удовольствие) его тоже тянуло на подобные сверх-ультра идеи. К примеру, когда вопрос изгнанных арендаторов, впервые затронутый именно в ту пору, внедрился в сознании людей, он—хоть и не внёс, конечно, ни гроша и не очень-то верил фразам—на первых, во всяком случае, порах безоговорочно стоял за крестьянское владение, как, в принципе, отражение направленности современных воззрений, однако, впоследствии он осознал свою ошибку и по мере сил исцелился от такой предвзятости, тогда его даже упрекали, будто продвинулся на шаг дальше самого Майкла Девитта в защите взглядов, которые тот одно время насаждал, типа назад-к-земле, что и стало одной из причин его крайнего возмущения подобный намёком, прозвучавшим таким нелицеприятным образом в его адрес на собрании кланов в заведении Барнея Кирнана, вынудив его—пусть зачастую наиболее недопонимаемого и наименее забиячливого из смертных—отклониться-таки от привычной своей повадки и, если позволите, заткнуть (метафорически) тому пасть, хотя в отношении самой политики, он слишком чётко осознал роковые последствия таящиеся в пропаганде и проявлении взаимной враждебности, а также приносимые ею бедственные страдания для отрезвляющего назидания прекрасным молодым, главным образом, людям – утрата, одним словом, дарований.
