– Да,– неопределённо высказался Стефен, так как подумал, что в соприкосновении ощутилась незнакомая плоть постороннего, безмускульно дряблая и всё такое.
Вобщем, они миновали сторожку с камнями, мангалом и остальным прочим, где муниципальный избыточный экс-Гамли всё так же был, с любой стороны, спеленат объятиями Морфея в грёзах, как говорится, о свежих полях и пастбищах новых. И, кстати, о гробе с камнями, довольно меткая вышла аналогия, ведь то было ничем иным, как побиванием камнями насмерть со стороны семидесяти двух (из восьмидесяти с чем-то) избирательных округов окрысившихся при расколе, в основном хвалёный класс крестьян, возможно, как раз те самые изгнанные арендаторы, которых он вернул к их жилищам. Вот так они и шли себе, болтая о музыке – вид искусства, к которому Цвейт испытывал, чисто как любитель, безмерную любовь, пока они пересекали Бересфорд Плейс. Музыка Вагнера, пусть и неоспоримо, по-своему, величественная, Цвейту казалась чуть тяжеловатой и трудно воспринимаемой с первого захода, но зато музыкой ГУГЕНОТОВ Меркаданте, Мейербаховых СЕМИ ПОСЛЕДНИХ СЛОВ НА КРЕСТЕ как и Моцартовой двенадцатой мессой, он, буквально, упивался, а Gloria в ней была, по его мнению, верхом совершенства, воплощением музыки высочайшего класса, напрочь валившей всё прочее навзничь. Музыку богослужений католической церкви он безоговорочно предпочитал той, что имелась в распоряжении конкурирующей фирмы, типа гимнов Муди и Санклея ПРИЗОВИ МЕНЯ К ЖИЗНИ И ПРОЖИВУ ЕЁ ПРОТЕСТАНТОМ. Попутно, не знал он меры и в своем восхищении Россиниевским Stabat Mater, творение просто через край наполненное бессмертными переливами, с которым его жена, мадам Марион Твиди, произвела фурор, настоящую, он смело мог сказать, сенсацию, что великолепно дополнила её прочие лавры и полностью затмила всех остальных на выступлении в церкви отцов-иезуитов, по Верхней Гардинер-Стрит, священное строение просто ломилось до самых дверей от желающих послушать её и виртуозов, или, вернее, virtuosi. По всеобщему мнению, она блестнула несравненным звучанием, хотя бы отметить, что в месте предназначенном для культового поклонения, для музыки священного назначения прозвучало требование на бис. В целом и общем, пусть и отдавая предпочтение лёгкой опере вроде ДОНА ДЖИОВАННИ и МАРТЫ, тоже филигранный бриллиант своего рода, он имел penchant, несмотря на поверхностное, вобщем, знание, к чисто классической школе, вот как у Мендельсона. И, раз уж зашла об этом речь, полагая, что тому известны традиционно популярные, он помянул par exellence арию Лионела из МАРТЫ, M'appari, которую (надо ж как всё сложилось!) он послушал, или, вернее, подслушал из уст Стефенового уважаемого отца, отличное исполнение, блестящая техника, что заставила, просто вынудила всех прочих, фактически, стушеваться. Стефен, в ответ на вежливо сформулированный вопрос, сказал, что он нет, и принялся восхвалять песни Шекспира в переложении лютниста Доуланда, жившего где-то в том же (или примерно в том) периоде на Феттер-Лейн, возле Жерарда-Травознавца, инструмент которого, anno ludendo hausi, Doulandus, он подумывал приобрести у м-ра Арнольда Долмеш, которого Цвейт как-то не мог припомнить, хотя фамилия звучала очень даже знакомой, за шестьдесят пять гиней, как и Фарнаби и Сын с их фуговыми фантазиями, и Бард (Вильям), любитель игры на вирджиналах, так он выразился, в часовне Королевы и некто Томкинс, который мастерил то ли игрушки, не то арии, Джону Булю.
На проспекте, к которому они, за разговором, приближались, таскавшая чистилку лошадь цокала по мостовой с обратной стороны висячей цепи, прометая длинную полосу грязи, и за всем этим шумом Цвейт не совсем был уверен, верно ли он уловил поминание шестидесяти пяти гиней и Джона Буля. Он спросил не Джон ли это Буль, прославленный политик из одноименной местности, поскольку ему показалось странным совпадение двух одинаковых имен, так странно совпали.
Лошадь за цепью медленно заворачивала обратно и Цвейт, будучи, как обычно, начеку, приметил это и, потянув спутника за рукав, подал шутливую реплику:
– Сегодня ночью наши жизни под угрозой. Берегись паровоза.
На этом они остановились. Цвейт взглянул на голову лошади и близко не стоившей шестьдесят пять гиней, что проступила вдруг из ближайшей тьмы, делавшей её каким-то иным, неведомо чуждым сочленением костей и гладкой плоти, но это явно была четвероногая перевалистобёдрая, чёрнозадая, хвостохлёстная, головосвесная животина, переставлявшая вперёд заднее копыто, тем временем как повелитель своего создания сидел на облучке объятый личными раздумьями. И до того же добрая, смирная бедняга, аж жалко, что нет при себе ни кусочка сахару, однако, по его мудрому суждению, вряд ли можешь быть готовым ко всякой, какая ни подвернись, непредвиденности. И это просто-напросто здоровенная, тупая, издёрганная, твердолобая коняка, которой начхать на всё на свете. Но встретиться с собакой, помыслил он, хотя бы вроде того псяры у Барни Кирнана, такого же вот роста было б тихий ужас. Животное ни при чём, если особое строение, как у верблюда, корабля пустыни, гонит самогон из винограда в своём горбу. Девять десятых из их царства можно держать в клетке, или дрессировать, кроме пчёл, люди на всё изыщут способ, кита булавочным гарпуном, пощекоти поясницу аллигатору и он оценит шутку, вокруг петуха проведи круг мелом; тигра – моим орлиным взором. Такие попутно переменчивые соображения на тему тварей лесов и весей путались у него на уме, что несколько отвлекся от слов Стефена, покуда корабль улиц совершал свои манёвры, а Стефен толковал насчёт прелюбопытнейших старинных…
– О чём это я? Ах, да! Моя жена,– поделился он погружаясь в medias res,– будет весьма рада знакомству с вами, питая страстную привязанность к музыке любого рода.
Он искоса бросил доброжелательный взгляд на профиль лица Стефена – копия мать, ничуть не смахивает на расхожего шустряка, которые пользуются неизменно постоянным спросом, поскольку, очевидно, он не такого типа. И всё же, предположив в нём такой же дар, как у отца (на этот счёт он питал более чем подозрение) он распахнул новые дали перед своими помыслами, вроде концертного вечера ирландских гильдий у леди Фингал в предыдущий понедельник, и, вобщем, у аристократов.
Теперь его повело в изысканные вариации про арию НА ЭТОМ КОНЧАЕТСЯ ЮНОСТЬ, Яна Питера Свалинка, голландца из Амстердама, где эти самые фру. Но даже ещё больше нравилась ему старинная немецкая песня ЙОГАНЕС ЙИП, про чистое море и голоса сирен, сладостных мужеистребительниц, что малость обескураживало Цвейта:
Von den Sirenen Listigkeit
Tun den Poeten dichten
Эти начальные такты он напел и перевел на ходу. Цвейт, кивая, сказал что прекрасно понятно и попросил продолжить, пожалуйста, что тот и сделал.
Столь феноменально превосходный тенор, редчайший дар, оценённый Цвейтом с первой же изданной им нотой, запросто, после надлежащей шлифовки у какого-нибудь авторитета по постановке голоса, типа Барраклоу, и к тому же читающий ноты с листа, мог сам назначать свою цену (это вам не баритоны, что идут по десятку за пенни) и мог в самом ближайшем будущем обеспечить своему счастливому обладателю entree в великосветские дома в престижных жилых кварталах, что принадлежат фининсовым магнатам большого бизнеса и титулованым особам, а его университетская степень: Бак. Иск. (громадный довесок в своём роде) и умение держаться джентельменом окончательно преумножили б приятное впечатление и он непременно добился бы всеобщего признания при его одарённости мозгами, которые тоже можно пускать в ход для достижения цели, и прочими реквизитами, его бы только приодеть да опорядить, чтоб легче было втираться к их прекрасным милостям, а ему, юному новичку в портновских прелестях общества, ещё не доходит как такая, казалось бы, мелочь может тебя подвести. Фактически, это вопрос каких-нибудь пары месяцев, и он запросто мог вообразить его участником их музыкальных артистических вечеров в сезон рождественских праздников, на которых он вызовет неслабый переполох в голубятнях прекрасного пола, приобретя значительный вес у падких на сенсации дам, каковые случаи, насколько он слышал, бывали и, фактически, не секрет, что и сам он в своё время, если бы захотел, легко мог… К чему, конечно, добавлялось денежное вознаграждение и не в таких отнюдь размерах, что отмахнёшься, плюсуясь к его учительскому жалованию. И вовсе, добавил бы он, не ради жирной прибыли ему на какой-то отрезок времени непременно следует заняться певческой карьерой для жизненного поприща, но как шаг в наивернейшем направлении, и это уж, вне всяких "ага" и "не-а", причём как в монетарном, так и ментальном смысле, ни пятнышком не затемнит его достоинство, ничего подобного, и нередко бывает очень даже кстати получить на руки чек в тугой момент, когда любая мелочь и то в помощь. Кроме того, хотя в последние поры вкус заметно снизился, такая оригинальная музыка, настолько непохожая на общенаезженную колею, быстро станет модной по большому счёту и покорит своей новизной музыкальный мир Дублина, после приевшегося набора забористых соло для тенора, всученного публике Айвеном Сент-Остеллом и Хальтоном Сент-Жюстом и прочих genus omne. Нет даже тени сомнения, что он, имея все карты на руках да при таких капитальных данных для создания себе имени, мог высоко подняться в общественном мнении города и стать значительной фигурой, а там, глядишь, даст большой концерт для патронов дома на Королевская-Стрит, если посодействуют и кто-то, так сказать, соизволит подпихнуть его вверх по леснице—весьма большое, впрочем, если—чётким толчком поощрительного толка, чтоб миновать неизбежные проволочки, которые нередко подсекают чересчур радужного принца среди толковых, вобщем-то, ребят и вовсе нет причин бросать другое, отнюдь нет, но, будучи сам себе хозяином, он найдёт уйму времени для занятий литературой в свободные минуты, была бы охота, и не в ущерб вокальной карьере, в которой нет ничего уничижительного, поскольку это его личное дело. В сущности, мяч в полном его распоряжении и в этом кроется резон почему тот, другой, со своим на диво острым нюхом, чуя малейшую опасность, откуда бы та ни исходила, так всесторонне лип к нему.
