Какими духами душится твоя жена? Еще можно сейчас поехать домой — трамваем — мол забыл что-то. Повидать и все — до этого — за одеванием.
Нет. Спокойствие. Нет.
Из редакции «Ивнинг телеграф» вдруг донесся визгливый хохот. Ясно кто это. Что там у них? Зайду на минутку позвонить. Нед Лэмберт, вот это кто.
Он тихонько вошел.
ЭРИН, ЗЕЛЕНЫЙ САМОЦВЕТ В СЕРЕБРЯНОЙ ОПРАВЕ МОРЯ[469]
— Входит призрак, — тихонько прошамкал запыленному окну профессор Макхью полным печенья ртом.
Мистер Дедал, переводя взгляд от пустого камина на ухмыляющуюся физиономию Неда Лэмберта, скептически ее вопросил:
— Страсти Христовы, неужели у вас от этого не началась бы изжога в заднице?
А Нед Лэмберт, усевшись на столе, продолжал читать вслух:
— Или обратим взор на извивы говорливого ручейка, что, журча и пенясь, враждует с каменистыми препонами на своем пути к бурливым водам голубых владений Нептуна и струится меж мшистых берегов, овеваемый нежными зефирами, покрытый то играющими бляшками света солнца, то мягкою тенью, отбрасываемой на его задумчивое лоно высоким пологом роскошной листвы лесных великанов . Ну, каково, Саймон? — спросил он поверх газеты. — Как вам высокий стиль?
— Смешивает напитки, — выразился мистер Дедал.
Нед Лэмберт хлопнул себя газетою по коленке и, заливаясь хохотом, повторил:
— Играющие бляхи и задумчивое лоно. Ну, братцы! Ну, братцы!
— И Ксенофонт смотрел на Марафон, — произнес мистер Дедал, вновь бросив взгляд на нишу камина и оттуда к окну, — и Марафон смотрел на море[470].
— Хватит уже, — закричал от окна профессор Макхью. — Не желаю больше выслушивать этот вздор.
Прикончив ломтик-полумесяц постного печенья, которое непрерывно грыз, он тут же, оголодалый, собрался перейти к следующему, уже заготовленному в другой руке.
Высокопарный вздор. Трепачи. Как видим, Нед Лэмберт взял выходной.
Все— таки похороны, это как-то выбивает из колеи на весь день. Говорят, он пользуется влиянием. Старый Чаттертон[471], вице-канцлер, ему двоюродный то ли дедушка, то ли прадедушка. Говорят, уж под девяносто. Небось и некролог на первую полосу давно заготовлен. А он живет им назло. Еще как бы самому не пришлось первым. Джонни, ну-ка уступи место дядюшке. Достопочтенному Хеджесу Эйру Чаттертону. Я так думаю по первым числам он ему выписывает иногда чек а то и парочку дрожащей рукой. То-то будет подарок когда он протянет ноги. Аллилуйя.
— Очередные потуги, — сказал Нед Лэмберт.
— А что это такое? — спросил мистер Блум.
— Вновь найденный недавно фрагмент Цицерона, — произнес профессор Макхью торжественным голосом. — Наша любимая отчизна .
КОРОТКО, НО МЕТКО
— Чья отчизна? — спросил бесхитростно мистер Блум.
— Весьма уместный вопрос, — сказал профессор, не прекращая жевать. — С ударением на «чья».
— Отчизна Дэна Доусона, — промолвил мистер Дедал.
— Это его речь вчера вечером? — спросил мистер Блум.
Нед Лэмберт кивнул.
— Да вы послушайте, — сказал он.
Дверная ручка пихнула мистера Блума в поясницу: дверь отворяли.
— Прошу прощения, — сказал Дж. Дж. О'Моллой, входя.
Мистер Блум поспешно посторонился.
— А я у вас, — сказал он.
— Привет, Джек.
— Заходите, заходите.
— Приветствую.
— Как поживаете, Дедал?
— Жить можно. А вы?
Дж. Дж. О'Моллой пожал плечами.
ПРИСКОРБНО
Раньше был самый способный из молодых адвокатов. Скатился, бедняга.
Этот чахоточный румянец вернейший признак что песенка спета. Теперь только прощальный поцелуй. Интересно, с чем он пожаловал. Трудности с деньгами.
— Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем .
— Вид у вас просто люкс.
— А редактора можно сейчас увидеть? — спросил Дж. Дж. О'Моллой, кивая в сторону другой двери.
— Сколько угодно, — сказал профессор Макхью. — Не только увидеть, но и услышать. Он с Ленеханом[472] в своем святилище.
Дж. Дж. О'Моллой не спеша подошел к конторке с подшивкой газеты и начал перелистывать розовые страницы.
Практика захирела. Неудачник. Падает духом. Азартные игры. Долги под честное слово. Пожинает бурю. А раньше имел солидные гонорары от Д. и Т.Фицджеральдов. В париках, чтоб показать серое вещество. Мозги выставлены наружу как сердце у той статуи в Гласневине. Кажется, он пописывает какие-то вещицы для «Экспресса» вместе с Габриэлом Конроем[473]. Неплохо начитан. Майлс Кроуфорд начинал в «Индепенденте». Просто смешно как эти газетчики готовы вилять, едва почуют что ветер в другую сторону. Флюгера.
И нашим и вашим, не поймешь чему верить. Любая басня хороша, пока не расскажут следующую. На чем свет грызутся друг с другом в своих газетах, и вдруг все лопается как мыльный пузырь. И на другое утро уже друзья-приятели.
— Нет, вы послушайте, послушайте, — взмолился Нед Лэмберт. — Или задумаем достигнуть горных вершин, сомкнувшихся мощным строем …
— Пустозвонит! — вмешался профессор с раздражением. — Довольно нам этого надутого болтуна!
— Строем , — продолжал Нед Лэмберт, — уходящих все выше в небо, дабы словно омыть наши души …
— Лучше омыл бы глотку, — сказал мистер Дедал. — Господи, Твоя воля!
Ну? И за этакое еще платят?
— Души бесподобною панорамой истинных сокровищ Ирландии, непревзойденных, несмотря на множество хваленых подобий в иных шумно превозносимых краях, по красоте своих тенистых рощ, оживляемых холмами долин и сочных пастбищ, полных весеннею зеленью, погруженной в задумчивое мерцание наших мягких таинственных ирландских сумерек …
ЕГО РОДНОЕ НАРЕЧИЕ
— Луна, — сказал профессор Макхью. — Он забыл «Гамлета»[474].
— Застилающих вид вдаль и вширь, покуда мерцающий диск луны не воссияет, расточая повсюду свое лучезарное серебро …
— Ох! — воскликнул мистер Дедал, испустив безнадежный стон. — Ну и дерьмо собачье! С нас уже хватит, Нед. Жизнь и так коротка.
Он снял цилиндр и, раздувая в нетерпении густые усы, причесался по валлийскому способу: растопыренной пятерней.
Нед Лэмберт отложил газету, довольно посмеиваясь. Через мгновение резкий лающий смех сотряс небритое и в темных очках лицо профессора Макхью.
— Сдобный Доу! — воскликнул он.
КАК ГОВАРИВАЛ ВЕЗЕРАП[475]
Язвить можно конечно но публика-то это хватает как горячие пирожки.
Кстати он кажется сам из булочников? А то с чего его зовут Сдобный Доу. Но кто бы ни был гнездышко он себе устроил недурно. У дочки жених в налоговом управлении, имеет автомобиль. Ловко подцепила его. Приемы, открытый дом.
Угощение до отвала. Везерап всегда это говорил. Проводи захват через брюхо.
Дверь, ведущая в кабинет, распахнулась резким толчком, и в комнату вдвинулась красноклювая физиономия, увенчанная хохлом торчащих как перья волос. Дерзкие голубые глаза оглядели присутствующих, и резкий голос спросил:
— Что тут происходит?
— И вот он, собственною персоной, самозваный помещик[476], — торжественно объявил профессор Макхью.
— Анепошелбыты, жалкий преподавателишка! — выразил редактор свою признательность.
