Текст был короткий. Сталин писал коротко — даже из могилы.

«Товарищи! Если вы читаете это, значит, меня больше нет. Государство не может ждать, пока вы договоритесь между собой. Я знаю вас всех слишком хорошо, чтобы на это надеяться. Главой Политбюро и государства оставляю министра Защиты Конституции Сергеева А. А. Он не из вашего круга, и это его главное достоинство. У него нет ни ваших связей, ни ваших долгов, ни ваших обид. Он не сможет опереться ни на кого из вас — и потому будет вынужден опираться на всех. Не мешайте ему. Этим вы поможете себе. И. Сталин»

Наступила тишина, которую в Кремле умели держать как никто: полная, без единого вздоха.

Первым заговорил Берия, покосившись на меня — тихо, почти ласково:

— Интересно. Очень интересно. А почему собственно Хозяин решил оставить все Сергееву?

Молотов ответил, не поворачивая головы от окна:

— Ты знаешь, почему, в письме все разъяснено. И я с ним согласен.

— Я знаю, что ты, товарищ Сергеев, получил как новый министр множество рычагов силового воздействия и меня это честно говоря напрягает.

— Так ты, Лаврентий Павлович, против? — спросил я прямо.

— Я не сказал «против». — Берия улыбнулся. — Я сказал «меня это напрягает».

И вот тогда за столом стали говорить все сразу — тихо, вполголоса, но каждый о своём, и каждый понимал, что его слышат.

Один считал: если Сергеев — фигура без опоры, то любая опора на него обернётся потерей.

Другой считал иначе: фигура без опоры не сможет никого снять — а значит, и его, тоже не снимут.

Молотов считал проще всех: страна не выдержит драки наверху. Пусть будет тот, из-за кого драться не о чем.

Берия считал дольше всех — и в конце сказал то, чего от него не ждали:

— Хорошо. Пусть будет Сергеев. — Он обвёл стол глазами. — Только запомните, что мы сейчас делаем: мы назначим человека, который и так имеет слишком много власти.

Я покачал головой:

— Лаврентий Павлович, поверь, я не буду вмешиваться в твои дела, пока они не идут в разрез с нашей новой Конституцией. Это касается всех в этом помещении.

На следующий день газета «Правда» вышла с статьей о гибели вождя от рук фанатика и решении захоронить его рядом с телом Ленина в мавзолее. Так же в этом же номере было опубликовано решение о назначении Председателем Совета министров и Генеральным секретарем Политбюро ЦК КПСС министра Защиты Конституции Сергеева А. А.

США. Вашингтон. Белый Дом.

Присутствовали специальный помощник Гарри Ллойд Гопкинс, советник по внешней политике Уэллс Самнер, координатор военных научно-исследовательских работ Джеймс Брайант Конант, директор Библиотеки Конгресса США Фрэнк Пизби, глава Национального исследовательского совета Ванневар Буш, директор Федерального бюро расследований Эдвард Гувер, директор Управления стратегических служб Уильям Джозеф Донован.

Рузвельт сидел в кресле-каталке у окна, и по тому, как неподвижно лежала его рука на подлокотнике, было видно: он слушает не доклад, а приговор.

Конант говорил ровно, как человек, который давно перестал надеяться, что его слова понравятся.

— Шесть месяцев назад мы договорились о главном: попытаться выбить из наших богатых граждан деньги. Демонстрация Советов в Тихом океане подстегнула наших денежных магнатов так, как не подстёгивала ни одна война. Гранты выделены. Лаборатории расширены. Люди работают.

Он сделал паузу.

— И всё это, господин президент, не даёт нам ничего, пока мы считаем не то, что нужно.

— Поясните.

— Мы считаем деньги. Надо считать время. — Конант положил на стол тонкую папку. — Те, кто работает на Москву, не вернутся. Не потому, что не хотят — потому что не могут. Режим секретности в их контрактах таков, что человек, подписавший его, перестаёт существовать как свободная единица. Он не заложник. Он хуже — он практически собственность русских.

В кабинете стало тихо. Гувер, сидевший у стены с папкой на коленях, чуть подался вперёд.

— Продолжайте, — сказал Рузвельт.

— Дальше — Германия, — сказал Конант. — Мы полагали, что в вопросе умов будет дележ. Дележа не было. Советы забрали всех. Не только физиков — конструкторов, баллистиков, химиков, инженеров по металлу. Тех, кто делал для Германии ракеты, сегодня везут на восток, и они уже работают — не из страха, а потому что им дали лаборатории и приказ, а приказ они понимают лучше, чем свободу.

Рузвельт прикрыл глаза.

— Насколько близко они к созданию ракеты?

— Настолько, что вопрос уже не «если». — Конант не отвёл взгляда. — Бомба плюс носитель — дадут вместе настоящий кошмар. Это новое качество. Они смогут ударить по нашей территории, не опасаясь ответного удара, потому что ответить нам нечем и не с чего.

— А если мы ударим первыми? Пусть и с применением обычных бомб?

Тишину в кабинете нарушил только скрип кресла.

— По данным агентуры, — сказал Конант, — Советы ведут разработку системы ПВО, которая перекрывает подлёт на глубину, которую наши бомбардировщики не преодолеют. Наши воздушные армии при пересечении советской границы перестанут существовать как соединения. Не «понесут потери». Перестанут существовать.

Самнер Уэллс, до этого молчавший, заговорил тихо и очень отчётливо:

— Господин президент, я хочу назвать положение своим именем. Русские держат весь прогрессивный Запад за горло. Не угрозой войны. Угрозой того, что войны не будет, если все будут выполнять волю Москвы, в мире будет только их диктатура.

— Развивайте.

— Де Голль. — Уэллс поднял бровь. — Человек, который в сороковом отказался признать капитуляцию и говорил о величии Франции так, что ему верили. Сегодня он заискивает перед Москвой. Не потому, что он слаб. Потому что Париж не хочет, чтобы над ним однажды раскрылся ядерный гриб, от которого он как и все не защищен.

Рузвельт повернул голову к окну.

— А Пекин?

— Пекин не изменил ничего, — сказал Конант. — Гибель Сталина не сдвинула ни одной линии. Этот Сергеев — министр, которого никто не видел и о котором никто ничего не знает. Он не отменил ни одного решения предшественника. Он просто продолжает их — и молчит. Молчание русские называют золотом.

— Разрешите, господин президент.

Рузвельт кивнул.

Гувер открыл папку и не стал читать — он и так знал её наизусть.

— Я скажу о вещи, которую здесь не любят называть. Мы проиграли не в лабораториях. Мы проиграли в людях. У нас есть деньги, которых было больше, чем у них. У нас была промышленность, которой у них не было. У нас была война, которая их должна была выпотрошить. — Он поднял глаза. — И всё это мы потратили на то, чтобы нас война не затронула.

— Что вы предлагаете? — спросил Рузвельт.

— Три вещи. Первая: перестать искать в Советском Союзе людей, которые хотят к нам вернуться. Таких нет. Есть люди, которые хотят работать — и им надо дать то, что им дали там. Вторая: перестать думать, что деньги решают. Деньги помогут нанять людей, которыми надо уметь руководить. Третья: — Гувер закрыл папку, — нам нужен ответ не в науке. В науке Америка проиграла из-за отставания по всем статьям.

Рузвельт поднялся. Тяжело, опираясь на подлокотник, — и по этому движению вдруг стало видно, насколько он устал.

— Господа. Я выслушал вас и скажу коротко, чтобы вы не искали в моих словах выхода из сложившейся ситуации. Этот выход должны найти вы, мои советники.

Он обвёл кабинет глазами.

— Первое. Мы не будем делать вид, что положение нормальное. Оно не нормальное. Второе. Мы не будем начинать войну, которую не можем выиграть. Начать войну, которую проиграешь, — это не смелость, это способ изощренного самоубийства. Третье. — он помолчал, — Мы будем искать то, чего у них нет. Не бомбы. Что-то иное, что поможет нам свалить этого колоса на глиняных ногах.

Донован, до сих пор не проронивший слова, наконец сказал:

— Господин президент, разрешите уточнить, что вы понимаете под «другим».