Японец:

— Я это понял ещё утром. Вы действовали очень… тщательно. Oстров, свиньи, броневики. — впервые за вечер что-то похожее на усмешку. — Свиньи были хороши. Свиньи убедят любого, что это был научный подход, а не… (подбирает русское слово)…не армаггедон.

— Это не было удовольствием.

Японец:

— Я знаю. (долгая пауза) Я знаю, господин адмирал, потому что я видел с каким напряжением вы стояли на мостике и держались за поручень, как дрожали ваши руки.

Адмирал ничего не ответил. Он единственный раз за весь вечер отводит глаза — к иллюминатору, за которым ровно ничего нет.

— Двести с лишним человек. Рыбаки. Мы их вывезли за девять дней, я лично проверял списки. Каждого. Мне доложили, что вывезли всех, включая детей и старух, у которых не было документов, потому что их не было никогда. — он ставит чашку. — Я хочу, чтобы вы это знали. Не для оправдания. Для точности.

Японец:

— Для точности… — он смотрит в стол. — Господин адмирал, а что будет с ними потом? С рыбаками. Их же не вернут на этот остров.

— Не вернут, ибо некуда возвращать.

Японец (кладёт обе руки на стол, впервые прямо смотрит в глаза):

— Господин адмирал. Сейчас я скажу то, за что в Токио меня, возможно, назовут предателем, а может быть, и повесят. — пауза. — Я не боюсь вашей бомбы. Бомбу можно посчитать: тринадцать килотонн, четырнадцать, двадцать. У неё есть число. Мой император — тоже человек числа, он спросит: «сколько у них этих бомб?» — и что мне ему ответить?

Адмирал поморщился:

— Я этого не знаю. Да и если бы знал, то не ответил на ваш вопрос. Считайте, что бомб достаточно для уничтожения ваших армий и флота.

Японец нахмурился:

Я сегодня утром видел, как реагировали ваши матросы. Не офицеры,, а простые матросы, которые в открытую волну кричали «оно растёт». Они были потрясены — и они были уверены в себе. Передайте в Москву мою просьбу. — Он наклоняется вперёд. — Передайте, что я, представитель Японии, просил вас об одной вещи. Не о мире. Мира вы мне обещать не можете.

Адмирал сдвинул брови:

— О чём же?

— Не бросайте её на город. Никогда. Ни на мой, ни на чей-либо. Покажите ещё раз где-нибудь на пустой воде — я приеду смотреть снова, я привезу своих детей смотреть. Но на город — не бросайте. — пауза. — Вы сегодня уничтожили остров и сказали миру: «смотрите». Скажите это ещё раз. И ещё раз. Только не на людях, господин адмирал. Применив это страшное оружие на людях вы больше не сможете остановиться.

Долгая тишина. Где-то на палубе перекликаются вахтенные. Вентиляция гудит на одной ноте.

Адмирал встаёт, застёгивает китель, говорит ровно и официально:

— Господин генерал. Я немедленно передам вашу просьбу в Москву. Обещаю только это. Вот только вам нужно поспешить к своему императору и добиться капитуляции

Он выходит. Японец остаётся сидеть, разглядывая бутылку, которую так никто и не открыл. Потом наливает себе — один палец, не больше — и не пьёт, а ставит стакан перед пустым стулом адмирала. Затем произнес по-японски, очень тихо, глядя в иллюминатор:

— 水に還る。 (Воды возвращаются.)

Совещание в Кремле было посвящено испытаниям ядерной бомбы и проводилось в кинозале. Сначала все внимательно просмотрели снятое кинокамерами уничтожение острова.

Когда лента закончилась и включился свет, Сталин встал и с сожалением произнес:

— Столько приготовлений для испытаний произошло зря. А из этих несчастных свиней можно было шашлык на всю команду линкора приготовить! Еще и на кебаб бы осталось мясо. Пройдемте в мой кабинет.

Дождавшись пока все займут места за столом для совещаний, вождь поинтересовался:

— Ну и как отреагировали наши союзники и японцы? Это же даже в кинозале смотрелось просто ужасно.

Вскочил адмирал Юмашев:

— Товарищ Сталин! Я лично наблюдал за всеми троими. Вы бы видели какие у японского генерала стали глаза! Честное слово, как блюдцы. Я и не знал, что японцы могут так широко смотреть на мир. Жаль, что недолго. Да и американец с англичанином были поражены до глубины души

Берия хмыкнул:

— Прошло два дня, если японцы не капитулируют, будем ли мы мы бомбить Токио? Если мы не выполним своей угрозы, то нас сочтут болтунами и слабаками.

Сталин повернулся ко мне:

— А что скажет нам министр Защиты Конституции?

Я поднял глаза от папки, которую держал в руках с самого начала просмотра, и не спешил с ответом. В кинозале все молча ужасались, а здесь, за столом, молчание было другого рода — тяжёлое, как воздух перед грозой.

— Товарищ Сталин, — начал я, — я, как и все, видел плёнку. И скажу прямо: ужасно — это точное слово. Киноаппарат снимал то, что произошло с островом, но мы не знаем точно то, что сейчас происходит в головах у союзников и у японцев. А нам нужно понимать именно это. Японцы довольно специфический народ со своим менталитетом. До прихода европейцев на их острова, они остервенело вырезали друг друга, не думая о страхе смерти, так как по их верованиям умереть в бою считалось дорогой настоящей самурайской чести.

— То есть бомбить или не бомбить — вопрос не стоит? — прищурился Сталин.

— Вопрос нужно ставить немного по другому, — согласился я. — Первый вопрос: чего мы добиваемся. Если цель — капитуляция, то бомба уже сделала своё дело, и повторять её — значит расписываться в том, что мы не уверены в силе собственного слова. Угроза страшна ровно до тех пор, пока её можно не выполнять. Как только её выполнили дважды, она перестала быть пугалом: привыкли, приспособились, стали считать потери заранее. Нужно что-то предложить японцам, что бы они могли перед собой сохранить свое лицо.

— А если японцы не капитулируют? — тихо спросил Берия.

— Тогда, Лаврентий Павлович, — ответил я, — надо честно ответить себе: мы бомбим Токио, чтобы этого не было, или мы бомбим Токио, чтобы про нас не подумали плохо? Второе — не государственная причина, это страх перед чужим мнением, оплаченный чужой кровью. Я считаю, что для начала нам следует дать японцам шанс сдаться на милость победителя

Адмирал Юмашев откашлялся:

— Но, товарищ министр, они же понимают только силу…

— Понимают, — кивнул я. — Поэтому и сила должна быть умной. Товарищ Юмашев, вы наблюдали за японским генералом. Скажите: он испугался или он нет?

Юмашев замялся.

— Он испугался, а потом начал размышлять.

— Вот это и есть самое важное, что вы сегодня видели, — сказал я. — Человек, который испугался, — это практически побеждённый. Человек, который начал размышлять, — это потенциальный переговорщик. Нам нужен переговорщик. А чтобы он им остался, ему надо оставить хоть какую-то возможность увидеть своё будущее, кроме пепла. Японцам необходимо сохранить свое лицо.

Сталин медленно прошёлся по кабинету, остановился у карты.

— Значит, вы, товарищ Сергеев, предлагаете остановиться?

— Я предлагаю не останавливаться, а еще раз обратиться к японцам, товарищ Сталин, — сказал я. — Объявить срок, о котором японцы будут знать заранее, назвать то, чего мы действительно хотим, и сделать так, чтобы спасение было выгоднее сопротивления. Пока мы говорим только на языке, который у японцев вызывает уважение и ненависть одновременно, мы будем получать и уважение, и ненависть. А нам нужен ещё и расчёт.

— Красиво говорите, — усмехнулся Сталин. — А если я скажу: бомбите?

Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы это не выглядело ни дерзостью, ни трусостью.

— Тогда я скажу: приказ ясен, товарищ Сталин. И попрошу разрешения выполнить его так, чтобы следующая бомба была не нужна. Не как демонстрация силы, а как последний аргумент. Потому что если мы сегодня докажем миру, что умеем только пугать, то завтра будут пугать нас — и, что хуже, к этому привыкнут.

В кабинете стало очень тихо.

— Товарищ Юмашев, — сказал Сталин, — подготовьте мне доклад аналитиков, что будет после ядерной бомбардировки Токио. Не через год. Через десять дней. И вы, товарищ министр, — он посмотрел на меня, — через десять дней ответьте мне на один вопрос: как сделать так, чтобы страшно было один раз, а помнили — долго.