© Издательство «Четыре», 2026

Родилась в посёлке Ударный Углегорского района Сахалинской области. Член Российского союза писателей, Российского авторского общества г. Москвы и г. Новосибирска, поэт-песенник.

Автор – лауреат и дипломант всероссийских, международных, областных и региональных фестивалей, лауреат I степени в номинации «Автор песни», победитель литературных конкурсов «Свет звезды» (г. Санкт-Петербург) и «Слово современной классики» (стихи о любви, посвящённые Анне Ахматовой).

Издано пять детских книг, два сборника стихов. Произведения автора вошли в четыре альманаха, а также в многочисленные детские сборники.

Родилась в городе Полярный Мурманской области, в настоящее время живёт в Санкт-Петербурге. Мама троих сыновей, жена, сестра, подруга – и «спасательный жилет» для тех, кто сомневается в себе и теряет себя.

По образованию – юрист, много лет работала по профессии, но с детства влюблена в английский. В 41 год сменила путь: окончила школу перевода при СПбГУ, переводит художественную литературу с русского на английский. Писателем себя не видела, но четыре года назад попробовала копирайтинг – и поняла, что на своём месте. Член клуба «Четыре рукописи», соавтор сборника «Кружева зимы» и альманаха «Мы вместе».

Апрель в Петербурге напоминает мне подростка. Грязные фасады домов – будто изрядно потёртые ботинки, неокрепшие ветви деревьев – словно руки, которые город не знает, куда деть. То ли смущённо спрятать в карманы, то ли идти и неустанно жестикулировать ими. Неухоженные длинные волосы придают этому образу смешную нелепость.

И этот подросток весь – сплошное ожидание. Внутри него, под слоями снега-слякоти и этой неловкой грязи, уже бурлит что-то неуправляемое, горячее, настоящее. Он ещё сам пугается той силы, что пробивается из самых потаённых глубин, сокрушая лёд в каналах с глухим, отчаянным треском. Он стесняется этой мощи, прикрываясь утренним туманом, как дурной привычкой, и отводит глаза пронзительной синевой внезапных просветов. Его душа – это промозглые дворы-колодцы, где отчаяние холодных стен соседствует с ликующим криком первой капели, упрямо точащей камень.

Ты смотришь на него – и сердце сжимается от щемящей нежности, от этого противоречия между грубостью красок и хрупкостью пробуждающегося духа. Он угрюм и плаксив, может нахмуриться низкими облаками и залить всё косыми колючими струями, словно пытаясь смыть с себя позор разбитых дорог и голых клумб. Но в следующее мгновение он замирает, притихший, заворожённый собственным отражением в луже, где небо уже не серое, а бесконечно высокое и чистое. В этой переменчивости – вся его ранимая, неприкаянная суть. Ему больно от собственного роста, от ломки старого уклада зимы, и он не знает, куда девать эту боль, кроме как в порывы сырого ветра, бьющего в лицо.

И в этом – его одиночество, абсолютное и понятное каждому, кто помнит себя в четырнадцать. Он стоит среди величавой, строгой архитектуры, среди взглядов прошлых веков, и чувствует себя неуместно и нескладно. Величавые фасады, эти взрослые, уверенные в себе исполины, смотрят на него молчаливо и строго. А он, с его грязными подтаявшими сугробами у парадных, с голыми нервными ветками, бессильно бьющими по граниту, – лишь временное несовершенство. Он думает, что его не любят, что ждут от него не этого метания, а сразу зрелой, уравновешенной красоты мая. Он этого не выдерживает и огрызается ледяной изморосью.

Но если остановиться и прикоснуться к этому состоянию не взглядом, а душой, – открывается иное. В этом апрельском подростке – самая честная и обнажённая надежда, какая только бывает. Она не приукрашена, не одета в зелень, она кричит из каждой пробивающей асфальт травинки, дрожит в каждом крике прилетевшей птицы. Это надежда, которая ещё не знает, оправдается ли, которая просто есть, потому что иначе нельзя. Он весь – первая любовь мира к самому себе, неумелая, сбивчивая, со слезами и скандалами, но бесконечно настоящая. Его нелепость священна. Его грязь – это следы отчаянной борьбы за право жить.

И, проходя по его влажным, сияющим в случайных лучах улицам, ловя на лице то поцелуй слабого солнца, то шлепок холодной капли, ты принимаешь его всего. Таким, как есть. Потому что в этой нескладности, в этой лихорадочной переменчивости ты узнаёшь отголоски собственного когда-то весеннего сердца. Того, что тоже металось между отчаянием и восторгом, чувствуя, как в груди ломается лёд, и не имея слов это выразить. Петербургский апрель не красит. Он исповедуется. И в этом его горькая, мокрая, бесценная красота…