Вот и получилось (повторяясь) – быстро, несмотря на встречи-чаепития, прощания, напутствия-инструкции, версты санного пути….

И судно, по прибытии в Александровск, к новой вылазке по велению губернатора, стараниями портового начальства, старпома и команды было исправно и готово.

Задачу «Скуратову» с экипажем поставили бесхитростную и не сложную, не включающую в себя преследование по льду, либо по воде – просто подойти к границе ледового поля и курсировать в дозоре. Вдруг вернется…

Престин не стал высказывать сомнения, что неизвестный корабль может и вовсе не возвращаться. Или вообще уйдет другим маршрутом, учитывая, с какой легкостью он взламывал ледяное поле.

Ответил по-военному «есть» и откланялся.

Что еще можно сказать? Откуда появились фотоснимки, так и не выяснили (никто и не пытался). Хотя чего уж там – пара «норвежцев» и один «англичанин» в Екатерининскую гавань заходили, пока суть да дело. И где бродяжничали, чего видели – они не особо распространялись. Стало быть, кто-то из них.

«И вот же чертовщина какая, – мелькает запоздалая мысль, – мы только на третьи сутки, после того как облазили Землю Александры и ближайшие острова, примерно сообразили – куда, а верней, [6]„в когда“ нас занесло!»

Пусть это и было самое простое решение, но в той ситуации вполне в логике – пошли утвержденным маршрутом, взламывая лед… и мозг: что же с нами все-таки произошло?!

Кто-то потирал ушибленные углы человеческого тела, кто-то затылки – все с тем же вопросом: «Что за фигня?!», поминая «белый свет в глаза», перед тем как потерял сознание…

– Все вокруг стало ну точно как кинолента засвечивающаяся, и-и-и… бац! – взъерошенно прокомментировал главмех. Сам он любитель-кинооператор еще с лохматых времен, вот у него и возникли первые ассоциации.

Это было самое точное описание последнего, что успели выхватить многие перед отключкой.

Только скрытая тайна все тело наполнит…

Иногда ветер с севера подхватывал повышенную влажность, тянул сыростью, и шхуна покрывалась белым пушком изморози. Дым из трубы, смешанный с паром, оседал на полуюте, такелаже грот-мачты грязными сосульками, которые при волнении бились друг о друга мелодичным звоном. Боцман периодически гонял матросов счищать лишние наросты.

Несмотря на упрямый «норд», нахлестывающий встречной волной в левую скулу, «Скуратов» уверенно держал девять узлов.

Волнение было небольшим – 4–5 баллов, но иногда нос судна слегка вздрагивал, сорокаметровая шхуна плавно перекатывалась на длинной волне. И если прислушиваться к работе машины, казалось, что в такие моменты она меняла тональность – перестук слегка учащался, затем растягивался, и опять…

– Будь мы на ровной воде, я бы не удивился, если наш старичок выдал бы свои паспортные, как на мерной мили верфи «Братьев Самуда», – прячась от пронизывающего ветра, мичман тем не менее излучал удовольствие. – Что скажете, Константин Иванович?[7]

– А с чего вдруг такая ходкость?

– Уголек-с! Старший механик говорит, хороший нам уголек-с загрузили давеча в порту.

По прошествии вторых суток ход пришлось сбавить – подвывающий норд гнал отколовшиеся от ледяного массива сначала мелкие айсберги, затем стали попадаться более крупные экземпляры. Их удачно обходили стороной, но получив пару раз от этих ледяных обломков основательный «бумс» в железные обводы корпуса, Престин приказал перейти на «средний».

Ходовая рубка не особо возвышалась над шкафутом, поэтому при опасном маневрировании необходимо было выходить на открытый мостик… основательно утеплившись, естественно.

Долго вахтенных сигнальщиков на холоде не держали, регулярно загоняя в теплое», отогреться и попить горячего чая.

Мичман, постоянно отслеживающий горизонт, вскоре доложил, что уже видит в бинокль ледовое поле, однако оказалось, что это здоровенный кусок, дрейфующий отдельно. Его обогнули и только тогда по курсу разглядели сизо-белое разрозненное скопление, раскинувшееся по горизонту, теряющееся вдали.

– А ведь пока мы ходили туда-сюда, льды неслабо спустились к югу, – Престин лично поколдовал со счислением, бормоча: – Ну-с! На какой мы широте? 76°15′ примерно. Солнце еще низенько. После обеда установлю точней.

Спустя пару часов переложили рули вправо, следуя вдоль ледяного массива. Углубляться северней командир посчитал нецелесообразным – край поля дробился, приходилось лавировать между льдинами, стараясь огибать опасные участки с крупным крошевом, дабы не повредить винты. Ход держали 3–4 узла.

Сигнальная вахта теперь наблюдала и по ходу движения и по левому борту, выискивая загадочный корабль.

При взгляде на ледяной хаос, простирающийся безграничной белой пустыней, затея отыскать тут кого-то теперь казалась абсурдной и даже глупой, порождая в голове ворчливое недовольство.

Какое же было удивление, когда один из сигнальщиков заорал:

– Вижу!

– Красная у него только надстройка, – не скрывая волнения, комментировал старший помощник, – такая… коробчатая и широкая, как под каюты. Похоже на большой пассажирский океанский пароход. Но… ледокол.

– Обводы корпуса черные, – добавил Престин в свою очередь, не отрываясь от бинокля.

– Повернем к нему навстречу?

– По-моему, он сам идет на нас. И весьма быстро. Можно вообще лечь в дрейф, поджидая.

Расстояние сокращалось. Ледокол довернул точно на «Скуратова» и стал наблюдаться только с носовой проекции.

Было в этом что-то такое… вынуждающее подпитывать увиденное доводами разума, при оценке примерной толщины льда, размера судна, его скорости и всех странностей, включая отсутствие признаков работы паровых машин – дыма.

Казалось, что он просто скользит по поверхности, не имея осадки, водоизмещения, если бы…

Если бы в его носу словно бурун не вздыбливался лед, ломаясь, выплевывая брызги и…

Престин не мог понять, что это: «Как будто парит или снежная пыль… кипит она под ним, что ли? И что там такое краснеет»?

– Господи! – дрогнул голосом мичман. – Это вижу только я?

Теперь и Престин рассмотрел на черном фоне носового обвода корабля красную пасть, окаймленную белыми зубами. Зловещую.

«А вдруг это действительно “японец”? А вдруг?» – побежало холодком по спине.

Пальцы, сжимающие бинокль, закостенели на морозе, несмотря на далеко не пижонские перчатки. Константин Иванович поднял взор чуть выше, где чернели, и уже явно видно – не трубы, а толстые странной конфигурации мачты.

– Вы бы спустились вниз, отогрелись, Константин Иванович, – побеспокоился помощник, – я за ним присмотрю. Никуда он от нас не денется.

– Это такая махина. Как бы нам самим деваться не пришлось, – тревожно проворчал в ответ Престин. Тем не менее последовал совету – холод уже пробирал до костей.

Выйдя из сплошных льдов, «красный ледокол» против ожидания не попер напрямую через отколовшиеся участки, а избирательно огибал по открытой воде, подставляя свой полный профиль под жадные взгляды-окуляры с мостика «Скуратова».

Все больше деталей любопытного судна удавалось рассмотреть в бинокль.

Первое, что бросилось в глаза – по черному борту, хоть и тронутому белой наморозью, вполне читаемые белые буквы: «РОСАТОМФЛОТ».