Ещё раз глубоко вздохнув, Ульянка развернула полотно. Складки слежались – видно было, что его не разворачивали много-много лет.

И вот… То, что таилось под полотном, и впрямь напоминало Евангелие, только верхний край у него был в виде луковицы, как купол церкви. Верхнюю поверхность составляли две половинки, закрытые наподобие ставень на окне. Ульянка не удивилась бы, если бы они тоже были заперты на замок или запечатаны. Даже успела вообразить своё разочарование, если бы всё же не удалось добраться до главного.

Взявшись за створки, она потянула. Сперва они не поддались, и Ульянка подумала, что на них всё же есть скрытый замок, тайная печать или заклятье, которого и не увидишь. Но створки дрогнули, и она, приложив большее усилие, подняла их.

Теперь «книга» напоминала плоское квадратное блюдо, в которое налита на дно вода. В квадратном отверстии широкой, с ладонь, резной и крашеной, красной с позолотой, рамы тускло блестело серебро. Словно лёд, только, о чудо, он не тает.

Помня, как делала бабка, Ульянка осторожно подняла загадочное сокровище и поставила на стол. Замерла, едва дыша. Перед ней оказались как бы ворота с распахнутыми створками, служившие опорой, а между ними мерцало… Да, оно самое. Оконце на тот свет в резном наличнике под кровлей-луковицей. В тускло блестящий срединный квадрат Ульянка пока не решалась глянуть – казалось, один взгляд увлечёт тебя в эту холодную глубину. Она посматривала туда краем глаза, готовая тут же схлопнуть створки, если появится тот… Та… То, о чём рассказывала баба Федора…

Сказку эту в семье знали все, да и прочие зольнинские о ней слышали. Баба Федора говорила, что слышала её от своей бабки Ксении. Молодёжь на беседах любит «страшное», и Ульянка слушала эту сказку столько раз, что помнила во всех мелочах.

– Жил-был один бедный парень, звали его Иван, прозвище Бездольный. – Ясно вспоминался ей неторопливый голос бабы Федоры, удивительно звонкий для такой старой женщины. – И ничего-то у него в жизни не ладилось. От бедности ни одна девица в деревне за него идти не хотела. И вот прослышал он раз, что царь свою дочку, Аглею-царевну, замуж выдаёт и всех неженатых парней зовёт, чтобы себе зятя выбрать. Он и думает: пойду, нигде мне счастья нет, может, там будет. Посмеялись над ним в деревне, а он не послушал и пошёл.

Вот пришёл он в град-столицу, а там и объявляют: царевна наша всех на свете прекраснее, и выйдет она за того, кто принесёт ей в подарок нечто такое же красивое, как она сама. Были там женихи разные: бояре родовитые, купцы богатые, воеводы храбрые. Стали они нести ей подарки: и каменья самоцветные, и платье шёлковое, и птиц заморских, и блюда золотые – чего только не было, и перстней да серег – что песку морского. А она смотрит и только головой качает. Взгрустнул Иван, говорит себе: где уж мне тягаться с ними. Не вышло моё счастье, пойду домой. Пошёл через лес да и заблудился. Скитался долго по лесам, набрёл на пустую избушку, дай, думает, переночую. Зашёл, лёг на печку. Только стал засыпать, слышит из угла стон тяжкий и голос печальный. «Слышишь, Иван! – голос говорит. – Триста лет сижу в рукомойнике, печать на меня наложил некий старец святой, что здесь жил, я измаялся весь. Вызволи меня, я тебе чем хочешь услужу». Встал Иван, подошёл к углу, видит – там рукомойник, а на нём печать восковая с крестом. Снял он печать, ничего не увидел, а только слышит голос уже возле себя: ну, говорит, теперь я на воле, говори, в чём нужда твоя. Иван отвечает: так, мол, и так, искал такое диво, чтобы было красотой равно царской дочери, да разве ж есть на свете такое? Голос отвечает: эка невидаль! Вон в углу сундук, открой. Иван послушался, нашёл сундук, открыл. Там вроде ларчика плоского, а весь резьбой изукрашен, с позолотой, с каменьями. Нет, говорит, ей куда красивее ларцы приносили. Ничего, голос говорит, иди с этим смело к царевне, дай ей и вели открыть. Будет она твоя. Ладно, думает Иван, двум смертям не бывать. Взял ларец и пошёл к царю. Показал царевне. Она тоже было посмеялась, а он ей: открой. Открывает она, видит – из ларца на неё вроде девица смотрит, да такая красивая, вся шелками и золотом убрана. Царевна – ах, руку к ней тянет, а девица к ней. Тут и понимает царевна: да это же я! Отражение моё! Тут и Иван смекнул: ты сама, говорит, красотой себе равна, стало быть, я условие выполнил.

Не очень хотелось царевне за бедняка выходить, но не могла она сказать, что сама себя плоше, – и согласилась. Стал Иван царским зятем, народились у них дочки, потом внучки, тоже все в то зеркало смотрелись, в приданое его получали. Одна внучка Иванова, Марфа-царевна, подарила зеркало другу сердечному, жениху своему, князю Василию, и чары наложила: как он в зеркало посмотрит, её увидит. Уехал он на войну, а как заскучает, откроет ларчик и видит Марфу-царевну – улыбается она ему, кивает, смеётся. Однажды он открыл, а она грустная на него смотрит, слёзы катятся по личику белому. В тот же день случилась сеча лютая, убили князя Василия басурмане, а потом и весь стан его разорили, все пожитки разграбили. А зеркало из одних рук в другие переходило, пока бабкин дед, Илья Трофимыч, его в Персидской стороне на базаре не купил. Домой привёз, дочери своей в приданое, Авдотье Ильиничне, отдал. От неё оно к её дочери попало – Ксении, а от неё к моей матери, Фетинье Михайловне. Да только… Редко они смотрелись в него. Говорили, как откроешь – первым делом видишь девицу незнакомую в царском венце. Если улыбается – к добру, а хмурится – к худу. Один раз пальцем погрозила – на другой день у бабки моей сын меньшой, Фролка, утонул. С тех пор она зарок положила его открывать.

– Кто же та девица? – в нетерпении спрашивали слушатели.

– Никто не ведает. То ли Аглея-царевна, то ли Марфа-царевна – кто же знает… А может… И вовсе… Иродиада сама… – прикрыв рот ладонью, шептала баба Феодора, – Чёрная Царица адова, Сатаны служанка.

Дух захватывало от страха, но все понимали, почему в семье хранят эту вещь, – уж очень дорогим выглядело зеркало, и без того редкая диковина: сразу видно, такой вещи только в царских палатах место. Так оно и лежало – и смотреть в него страшно, и избавиться от него руки не поднимаются…

Ветер ненадолго утих, и сквозь закрытые ставни до слуха Ульянки донёсся крик петуха – со двора бабкиного соседа, дядьки Ефима. Полночь! Ульянка вздрогнула и заторопилась: душа будто пустилась бегом. Упустит время, и все труды напрасны! Домна её засмеёт…

Дрожащими руками она передвинула свечу. Хотела перекреститься, но вспомнила: нельзя, гадание не выйдет. Такое уж это дело, не зря его отец Николай грехом называет.

– Суженый, ряженый… – зашептала, глядя, как отблески свечи ложатся на тусклую поверхность зеркала, – приходи ко мне… Повидаться. Покажись… Удалой молодец, какой ты хороший… Что в свете нет!

Одновременно пыталась вспомнить, что надо сказать, когда жених покажется. Не вспомнила и отмахнулась: как будет время, так вспомнится. Главное, как увидишь его, не смотреть долго, а скорее погасить свечу. Иначе… Иначе беда…

В тускло блестящем стекле отразился силуэт – по виду женский. Поначалу Ульянка приняла его за собственное отражение – зеркало же, но тут видение прояснилось, и она увидела вовсе не себя! Красивая девица с властным и немного хищным лицом, в золотом платье с самоцветным оплечьем, в высоком венце, с длинной чёрной косой, змеящейся по груди вниз, смотрела прямо на неё и видела её через стекло. Ульянка ахнула от испуга, хотела отшатнуться, но тут же сообразила, кого видит. Царевну. Одну из прежних хозяек колдовского зеркала.

Поймав взгляд её расширенных от ужаса глаз, царевна улыбнулась ей и подмигнула. Лёгким движением руки указала себе за спину, – смотри, мол, и ушла в сторону, открывая вид.

Поначалу в зеркале было темно, лишь мелькал отражённый огонёк свечи. Сердце Ульянки стучало с болью, обрываясь, – гость с того света приближается. Вот теперь всё сбудется. Она увидит его в зеркале, а потом он явится и во плоти. Кто он? Знакомый или совсем чужой? Мельком подумалось: вот бы Иларион, сын Прокла из Ежова, парень красивый и справный, но эту мечту Ульянка сочла несбыточной: ей желать Илариона, это как дитяте мечтать о медовой коровке величиной с настоящую. Прошка с того конца села тоже неплох, толковый, старательный, не ветер в голове… И за Арсюшку из Свитони она пошла бы – знала его мало, но парень весёлый, во всех играх молодецких заводила, с таким не соскучишься…