– Я сейчас пойду! – объявила она Домне, спеша сказать вслух и отрезать себе путь назад, пока не покинула её отчаянная смелость.
– Да ну ты что! – Домна схватила её за рукав.
– Самое время! – Ульянка показала на луну. – К полуночи.
– Тебя дома хватятся!
– Нет, мои все у дядьки Дементия гуляют. Я в полночь погадаю и домой раньше приду. Никто не узнает. Пойду сейчас ключи возьму, пока нет никого.
– Да ну ты что… – растерянно повторила Домна.
Не слушая, Ульянка толкнула калитку, мимо двух довольных её появлением псов прошла на крыльцо, скрылась в избе. Домна постояла, покачала головой и тронулась восвояси. Подумала, не пойти ли ей тоже, но только перекрестилась. Тётка Ирина рассказывала, у них в Иводи одна девка гадала, со свечой в воду глядела, а оттуда высунулась рука – чёрная, мохнатая – да её в лохань потянула – чуть не утопла, только и спаслась, что лохань сумела опрокинуть… И, говорила, тянет меня, а передо мной уж не лохань, а омут бездонный… Лучше век в девках просидеть, чем этакие страсти!
* * *
Старые бабкины ключи хранились за божницей – от ворот, от избы, от двух-трёх сундуков. Жили богато, было что украсть, и дед, Митрофан, позаботился, заказал замки ещё старому кузнецу, деду Митрию. Ульянке даже не пришлось зажигать огонь в избе, чтобы найти связку на кольце. С непривычки связка показалась очень тяжёлой. Ульянка засунула её за пазуху и поспешила вон, пока и правда кто из домашних не увидел.
Кожух на груди оттопырился, будто там курица. К счастью, перед избой никого не было, только у дальнего двора переговаривались двое. Даже Домна ушла, но Ульянка была тому и рада. Удастся её дело или нет – лучше без видоков. А будет что рассказать – завтра и расскажет.
Прячась в тени у дворов, Ульянка вернулась к бабкиной избе. Пользоваться ключами ей никогда не приходилось, она только видела, как баба Федора иной раз отпирает сундуки, и примерно помнила, от чего какой ключ. Озиралась воровато, боясь, что пока будет подбирать ключ от ворот, кто-нибудь её заметит. Но ей повезло: ворота оказались закрыты, но не заперты. Видно, кто-то из дядьёв заходил и так оставил. Скользнув во двор и притворив за собой воротину, Ульянка перевела дух: теперь её уже никто не застукает, кому здесь быть в такую пору. Даже не стала прислушиваться, как скрипит верея, на что похоже? И правда – вздор весь этот скрип, лай, куричье клевание.
Старый двор деда Митрофана был просторным – спереди изба с крыльцом и двумя оконцами, за ней более низкая клеть, дальше хлев и курятник, а вдоль них тянется длинный двор, где ещё на памяти Ульянки было не пройти от разной живности. Теперь здесь ни одной живой души: даже мыши, пожалуй, разбежались, поживиться им больше нечем. Держась ближе к стене, чтобы не выходить на лунный свет, Ульянка подошла к крыльцу. Поднялась, стараясь ступать как можно легче, но всё равно старые ступени заскрипели. «Мертвец!» – вспомнилось глупое гадание у Кириллова тына, и морозом пробрало. Казалось, кто-то невидимый ждёт в тени на крыльце, прячась от лунного света, – невидимый и недобрый. Она скрылась в тень, стала подбирать ключ. Сноровки в этом деле у неё не было, ключи то не входили в тяжёлый, холодный, как лёд, навесной замок, то не поворачивались. Руки застыли от холодного железа, пальцы болели. Ульянка уже думала бросить это дело – ну не выходит! – и только упрямство держало её на месте. Стыд какой – пошла смотреть в тот свет и не сумела войти в избу! Пусть об этом знает одна Домна, да и не перед подругой будет стыдно, а перед самой судьбой. Если она не доберётся до дела, то утратит дух навсегда, даже ждать женихов перестанет.
Ульянка прервала попытки, потёрла пальцы, разминая и согревая, отдохнула немного, прислушиваясь, но в селе было тихо, только вдали перелаивались псы. Подул ветер, засвистел над кровлей, и Ульянка снова взялась за дело.
Щёлк! Замок, внезапно открывшись, выпал из петли, Ульянка не успела его подхватить, и он тяжело бухнулся на деревянный пол крыльца. Охнув, Ульянка спешно подняла его, будто этим могла унять шум. Подождала, замирая от страха: что, если сосед, дядька Ефим, услышит, решит, что воры лезут в пустой двор, да и прибежит с дубьём и собаками, громко призывая Митрофановых сыновей…
Но никто не услышал – шум ветра поглощал все звуки. Ульянка торопливо потянула дверь, прыгнула через порог и закрыла дверь за собой.
Постояла, прижимая к груди замок, с которого свисала тяжёлая связка ключей. На ощупь положила её на край лавки. Ощутив себя в безопасности, перевела дух – уж если раньше её никто не перехватил, то теперь бояться нечего. Даже если кто из домашних заметит, что её нет, то подумают, что у подруг сидит, искать её в пустом доме покойной бабки никому в голову не придёт.
Отдышавшись, Ульянка собралась с мыслями. В избе застоявшийся воздух пах влажным и затхлым, но после ветра снаружи здесь казалось почти тепло. Надо света. Не в темноте же шарить по сундукам. Да и для гадания нужна свеча. До мелочей зная бабкино хозяйство, Ульянка легко нашла огниво, запалила сперва лучину, выбив искру в сажу на чело печи, а потом, когда избу осветил маленький огонёк, отыскала и пучок слипшихся грязно-жёлтых свечей. Ещё от бабки остались. Нужны свечи – лучина слишком быстро прогорает, не даст времени вглядеться…
Бабкины хорошие подсвечники забрала тётка Анисья, Дементьева жена, и Ульянка прилепила свечу к дощечке. Теперь сундук. Она медленно, внимательно оглядела два больших сундука на стене и укладку на лавке, под покровцем браного тканья. Стала вспоминать. Если бабка ничего не переменила, то должен быть вон тот сундук, дальний. Подошла к нему, поставила свечу на плоскую крышку – когда-то на этом сундуке спали дети Федоры – и присела рядом со связкой. Здесь дело пошло легче: замки и ключи на сундуках были поменьше. Всего с третьей попытки замок мягко щёлкнул, и Ульянка почти уверенно вынула дужку из петли. Отложила в сторону и, поставив свечу на пол, подняла крышку. Только бы оно оказалось здесь…
Из сундука ударил дух застоявшихся трав – терпкий, немного пыльный запах полыни, зверобоя, пижмы. Наверху лежало полотно. Ульянка сняла его, нашла два-три старых сарафана и поношенный шушун: на это никто из тёток не позарился, но и бедным не отдали. Вынутую одежду она бережно складывала на лавку, мысленно держа ответ перед бабкой, которая могла бы обидеться, если бы её пожитки швыряли на пол.
С каждой вынутой вещью усиливался холодок в груди: а что, если его здесь нет? Кто-то из тёток тайком забрал дорогую вещь, никому не сказав, чтобы не собачиться. Или сама бабка его кому-нибудь отдала, продала… Перепрятала… Или оно вовсе померещилось Ульянке? Она добралась до самого дна, когда, вынув старую, в пятнах от застолий, слежавшуюся тяжёлую скатерть, увидела под ней ещё один предмет – величиной и очертаниями напомнивший напрестольное Евангелие в церкви у отца Николая.
Сердце оборвалось. Ещё не прикоснувшись, Ульянка поняла: оно.
Сглотнула, постояла, надеясь, что уймётся бешеный стук сердца. Казалось, баба Федора стоит за плечом и сурово смотрит, как внучка без спроса роется в её сундуке и хочет взять самую дорогую вещь из всего семейного добра. Ульянка вдруг сообразила: баба Федора сама никогда не смотрелась в это зеркало и не дала его в приданое ни одной из дочерей или старших внучек. Даже Анимаиде, своей любимице, для которой была готова и последние серьги из ушей вынуть. Неспроста же?
Но отступать было поздно. Она слишком далеко зашла. Теперь, когда дело уже в руках, испугаться, отступить? Что сказать завтра Домне? А самой как жить, помня, что застыла, как на краю проруби, перед самым решением судьбы?
Ульянка осторожно коснулась плотного серого полотна, потом, перекрестившись, всё же взяла в руки лежащий на дне плоский предмет. Он оказался очень тяжёлым, но этому она не удивилась. Прижав к груди – ещё не хватало уронить! – перенесла на непокрытый стол, потом сходила назад за свечой и поставила её так, чтобы она освещала нужное место, но не капала воском.
