Он помедлил и добавил:

— Вполне вероятно, сэр, все дело в том, что подставить парня решили через подростка. Очнись Винокуров в обществе одних только девиц, он бы столь остро не реагировал.

Тут сэр Крэмптон мысленно поморщился.

Идея в последний момент заменить подставу через девиц на мальчишку была его. Когда он отдавал первый приказ, то действовал по привычному сценарию. Нужно подставить конкретного человека — получи на него порочащие сведения. А для таких, как Винокуров, которые верны своим невестам и женам, нет ничего надежнее образа измены. Сила привычки, что поделать, велика во многих из нас.

Но потом сэр Крэмптон понял свою ошибку.

Он ведь не самого Винокурова собирался шантажировать. Ему нужно было выставить юношу в максимально неприглядном свете в глазах русской аристократии. А для этого ночь с обычной девицей не годилась. Ну, создаст это у парня проблемы в личной жизни — и что? В свете его пожурят, посудачат за спиной, и только. А вот если выставить юношу мужеложцем, тогда у него точно загорится земля под ногами.

Тут и церковь подключится. И те же славянофилы в стороне не останутся. И невеста от него отвернется. Как итог — парень не только станет изгоем общества, но и его проект реформы подвергнется большой опасности. Противники реформы станут давить особенно сильно. Упирать на то, что как это возможно: принимать труд человека с такой репутацией? Да разве смог бы содомит придумать что-то годное?

И, в конце концов, насколько бы хорош ни был вариант реформы юноши, император не сможет его принять — государя просто не поймут. Либо придется вносить в реформу существенные корректировки, чтобы она перестала походить на изначальную работу. Что тоже было бы очень неплохо.

А сам Винокуров был бы вынужден срочно покинуть Петербург. И мало того — домой ему возвращаться тоже стало бы невместно. С такой репутацией его и собственные родители не приняли бы. А уж подкинуть созданные фотокарточки нужным людям, не засветив себя, люди сэра Крэмптона сумели бы. Вопли юноши о подставе мало кто стал бы слушать.

Тот же купец, которому и предстояло все организовать, был проинструктирован, что говорить дальше: дескать, предложил парню сделку, а Винокуров в обмен на максимально выгодные для купца условия потребовал себе юнца для развлечений.

Натянуто? Да и пусть. Британец знал, что среди людей бывают причуды куда более экзотичные и мерзкие. Особенно среди тех, кто забрался очень высоко. Главное — факты. А факт был бы в том, что Винокуров занимался соитием с подростком.

Увы, не вышло. Из-за цепи случайностей план был провален. Такое, к сожалению сэра Крэмптона, случалось очень часто. Можно просчитать людей, но нельзя просчитать, что жертва отхлебнет лишь треть бокала, что у купца не окажется второй дозы, что юноша окажется куда крепче, чем выглядел, и что он, вместо того чтобы бежать домой зализывать стыд, первым же делом отправится в полицию.

Крэмптон дослушал доклад молча, потом отпустил доверенного и лег, хотя сна уже не было.

Утром он уже принимал новый доклад.

Приказ о ликвидации свидетеля выполнен. Человек, через которого отдавались распоряжения купцу, больше ничего не скажет. Теперь полиция не сможет вытянуть из него ни одной нити, ведущей к английской набережной.

Посланник выслушал это, глядя на залитое утренним светом окно.

— На время ничего не предпринимать в отношении Винокурова, — распорядился он. — Пусть ситуация уляжется. Пусть парень расслабится.

Он сделал паузу.

— К тому же его скоро должен ждать суд. Раненый купец все же умер.

И вот тут уже можно будет поиграть. Узнать состав будущего суда. Подкупить, кого нужно, чтобы вынесли максимально жесткий приговор. А когда юношу отправят на каторгу, лишив всех титулов и званий — помочь ему с вызволением.

Сэр Крэмптон усмехнулся про себя. Из этого тоже мог бы выйти неплохой вариант вербовки. Человек, которому сначала сломали жизнь, а потом другие люди великодушно протянули ему руку, бывает очень благодарен. И очень полезен. Главное, чтобы он не узнал, «чьи уши торчат» в самом факте попытки его подставы.

Мужчина поднялся из-за стола и подошел к окну. Город за стеклом просыпался, не подозревая, что в одном из особняков на английской набережной о нем уже снова начали думать как о шахматной доске.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я сдержал слово. Проснулся рано, хотя заснул лишь под утро. В доме еще было тихо, и я, одевшись, вышел на кухню, где уже хлопотала Настя. Она, судя по лицу, тоже почти не спала — глаза у нее были усталые, но ждала она меня спокойно, без вчерашней тревоги, будто за ночь собралась с духом.

Я сел напротив и рассказал все. Без лишних подробностей — они ей ни к чему, а некоторые так и вовсе не для женских ушей.

— Купец заманил меня под предлогом сделки, — начал я. — Напоил чем-то за столом. Когда я очнулся, то увидел голую девицу и фотографа.

Настя тихо ахнула, прижала ладонь к губам.

— Роман…

— Погоди, — я поднял руку. — Дальше — больше. Я понял, что меня хотели снять на фотографию и опозорить. Вскипел, оделся, и на выходе наткнулся на того купца. Не удержался — выстрелил в него.

Она побледнела.

— Ты… убил его?

— Не знаю, — честно ответил я. — Ранен он был тяжело. Потом, когда я немного пришел в себя, понял, что наделал, оценил все трезво — и сам пошел в полицию. Подал заявление первым, чтобы не дать им выставить меня убийцей.

Настя молчала, глядя на меня огромными испуганными глазами.

— Сегодня намерен разбираться, кто это решил меня подставить и ради чего, — закончил я. — Так что не пугайся, если меня долго не будет.

Она подалась ко мне и сжала мою руку.

— Я переживаю за тебя, — тихо сказала она.

— Все будет хорошо, — я накрыл ее ладонь своей. — Справлюсь. Вспомни — я всегда решал возникшие проблемы.

И она поверила. Я видел это по тому, как медленно разжались ее пальцы и как она наконец выдохнула. Я ведь ей правду сказал. Уже не раз у меня случались проблемы — и каждый раз я их решал. Настя помнила это не хуже меня.

Потом я засел за записки.

Первая — Венявскому. Коротко, по делу: на репетиции я присутствовать не смогу или сильно задержусь. Но Анастасия прибудет непременно, так что пусть труппа разучивает мелодии, что мы вчера подобрали, а она пробует свои партии. Вторая — Синицыну. Стряпчий Куропаткин занят делом по регистрации привилегии, и тревожить его не хочу, вот и решил обратиться ко второму знакомому мне местному «юристу». К тому же Синицын как раз занимается частными делами, и если он свободен, то пусть поможет разобраться, что мне теперь грозит по закону, а после — соберет доказательную базу, чтобы наказание за стрельбу в купца вышло не суровым.

Записки я отправил с дворовыми мальчишками, приказав передать в руки и ждать ответа.

Уже одевшись и собравшись ехать в полицию, я вдруг остановился у самой двери. Вспомнил про Елену Павловну.

Да, она сказала, что видеть меня больше не желает. Что ж, я к ней и не собирался напрашиваться. Но вдруг ночное происшествие связано с моей реформой? Других причин, кому я мог настолько перейти дорогу, чтобы меня решились подставить столь жестоким образом, у меня не было. Ни одной.

Я вернулся к столу и написал третью записку. Ей. Кратко, как и положено, без жалоб и просьб: была попытка очернить меня, кто именно — неизвестно, причину не знаю, но подозреваю, что тот, кто это задумал — враг реформы. И только после этого, отдав и ее мальчишке, я велел Тихону ехать в полицейский участок.

В полицию я пришел до смены дежурных, а потому меня встретил знакомый офицер кивком, не расспрашивая цель моего визита.

— Ваше дело передано следователю, — сказал он, мельком заглянув в бумаги. — Господин Свиридов. Второй этаж, третья дверь налево.

Поблагодарив офицера, я поднялся по лестнице, отыскал нужную дверь и постучал.