Боголюбов стоял чуть поодаль и быстро добавлял к прежним зарисовкам детали, пока еще свежи впечатления. Особо хотелось подойти к исполнителю и попросить его повторить, но художник понимал, что сейчас не время. Вот после завершения концерта уже можно будет того отвлечь.

— Да, так и сделаю, — кивнул он своим мыслям, — авось, не откажет, найдет в себе силы еще раз повторить ту вещь.

— Кто? — не понял Перовский, стоящий неподалеку и услышавший Алексея Петровича

— Солист, господин Винокуров. Хочу знать, что он представлял, когда это писал.

Оом, стоявший подле с папкой под мышкой, посмотрел на него с осторожностью.

— Алексей Петрович, — сказал он вполголоса, — вы о какой вещи говорите? Если о последней, то я бы на вашем месте сперва спросил, дозволяет ли его величество. Вы получили письменное уведомление?

— Не переживайте, Федор Адамович, я последнюю песню зарисовывать не имею желания. Я о тех вещах, что уже слышал и одобрил государь.

Оом понимающе кивнул и успокоился.

Шестов в это время разговаривал с Рихтером, с тревогой во взгляде.

— Он все время был как на иголках, — говорил лекарь, глядя на наследника издали. — Вы заметили? И глаза блестят. Спать нынче рано, и, ежели дозволите, я бы сказал ему об этом сам, до того как он вернется домой и еще час просидит над бумагами. А ведь есть еще второе отделение, и что нас ждет там? Такой же шум, что вызовет в нем необычный ажиотаж? Так он ведь потом и вовсе не уснет! Это крайне плохо для самочувствия цесаревича.

— Скажите, — отвечал Рихтер. — Я поддержу.

— Жаль, это второе отделение не отменить, — вздохнул Шестов.

— Не отменить, — согласился Рихтер. — Но уж лучше мы сейчас сами все услышим и скажем его величеству, как здесь было, чем потом эти песни спокойствие отнимут у всех юношей и девиц нашей столицы.

Николай стоял у колонны, один, уже обсудив с друзьями самые запоминающиеся моменты, и смотрел не в зал, а в окно, за которым шел снег. К нему подошел брат.

— Ну, что скажешь? — спросил Николай, не оборачиваясь. — Не сильно я тебя обременил своей просьбой со мной пойти?

Александр помолчал.

— Необычно, — сказал он наконец. — И нет, я рад, что пошел с тобой.

Николай вдруг усмехнулся.

— Ты весь вечер сидел как на смотре. Ты так делаешь, когда скрыть свои чувства пытаешься. Неужто так тебя задело за живое?

— Я не говорил, что мне понравилось.

— Но и не сказал обратного.

Александр покраснел — не от песни, а от того, что брат видит его насквозь, и потому ответил не сразу и как мог суше:

— Мне интересно, как оно устроено. Там в третьей вещи скрипка идет отдельно от всех, а потом они сходятся. Я считал.

Николай мысленно улыбнулся. Он знал, что младший брат увлекается немного музыкой и пытается ту разложить по полочкам, как уравнение в математике. Затем посмотрел на брата внимательно и вдруг сделался серьезен.

— Мне тоже понравилось. И пусть нашим наставникам последняя пришлась не по душе, но меня она задела. Сильно. А тебя?

Александр ничего на это не сказал. Он и сам не мог бы ответить, что думает про последнюю. Но то, что он не остался к ней равнодушен — это точно.

Тут к ним подошел Строганов. Граф не стал делать вида, что разговор случайный. Он подошел прямо и заговорил ровно, как заводит речь человек, отвечающий за молодых людей, стоящих перед ним.

— Ваши высочества, — сказал он, — вечер вышел примечательный, и дар у господина Винокурова нешуточный. Но я обязан высказаться. Не всякая вещь, которая хорошо звучит дома, годится для того, чтобы стать известной. Иные из них лучше послушать здесь и оставить здесь.

— Вы про последнюю? — спросил Николай. — Согласны с Оттоном Борисовичем?

— Про нее в первую голову, — ответил Строганов без запинки. — Я говорю это не как хулитель музыки, а как человек, отвечающий за ваше воспитание.

— Я вас услышал, — сказал Николай.

Он сказал это ровно и вежливо, как говорят с наставником, которого уважают и которого не намерены слушаться сейчас же. Строганов это понял и не стал настаивать: он был человеком с опытом и знал, когда слово перестает действовать.

Тут раздался звон колокольчика, предупреждая о скором завершении антракта. На люстрах обновили свечи, от чего света стало больше. Гости поспешили сходить оправиться, а затем принялись рассаживаться обратно.

Спустя десять минут звон повторился, призывая зрителей к тишине, и музыканты вернулись на сцену. Концерт продолжился.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Арина ходила по комнате из угла в угол, и в голове у нее не было ни одной мысли, которая бы ее устроила.

Предложение Романа она отбросила сразу, как только он закрыл за собой дверь, и с тех пор оно возвращалось к ней опять и опять, каждый раз вызывая одно и то же: ей делалось гадко. Она, Михайлова, дочь главы уездного собрания, выросшая в имении, где мужик шапку снимал за версту, должна была пустить к себе в комнату лакея. От одной этой мысли ее передергивало. «С чернью», — шептала она и сама себя не узнавала: то ли это дворянская гордость, то ли просто страх, что у юноши окажется еще одна тайна про нее — какая разница.

А тело между тем не успокаивалось. Особенно когда она вспоминала, как чувствовала в своей ладони напряженное естество парня.

Арина присела, потом снова встала, взяла со стола книгу, раскрыла и бросила. Прочитать ее — значит еще сильнее распалить в себе желание. Разум боролся у девушки с томлением. Арина ложилась на кровать, смотрела в потолок и раз за разом возвращалась мыслями к визиту юноши. Как он смотрел, как его ладонь покоилась на ее груди, его хриплый от возбуждения голос… В нем было желание, которое она видела, но которое парень смог обуздать.

К вечеру, когда за окнами стемнело, девушка не выдержала.

Ирине она приказала уйти в комнату для слуг и не беспокоить ее до утра. И в этом Арина нашла себе оправдание — если кто и узнает, то уж никак не Роман, и предательница-служанка никому ничего не расскажет.

Она разложила на кровати то самое бордовое платье, в котором встретила юношу утром, и надела его медленно, обдумывая каждое движение, как обдумывают маневр. Пояс под грудью затянула туго, декольте поправила так, чтобы ложбинка была видна ровно настолько, насколько нужно. Долго смотрела на себя в зеркало, поворачиваясь то одним боком, то другим; никакого смущения у нее не было — только холодное удовольствие. В этом городе никто не знал ее, и что бы она ни сделала, все можно сохранить в тайне. Как бы Роман ни пытался убедить ее в обратном.

Пару на вечер она себе найдет, в этом Арина не сомневалась. Если уж на молодого, занятого юношу, у которого есть невеста, ее платье и внешний вид подействовали так, что он на минуту забыл, зачем пришел — то в ресторане найдется кто-нибудь постарше и посвободнее.

Сверху хлопнула дверь. Арина застыла и прислушалась: нет, это не Роман, это в другой квартире. Она накинула платок в тон к платью, салоп поверх, взяла со стола кошелек, поколебалась у дверей — и все же вышла.

До ресторана у Доминика она велела извозчику ехать не спеша.

Глава 19

28 января 1860 года

Петербург. Ресторан «Доминика»

В ресторане Арина выбрала столик у самого окна, но не потому, что любила смотреть на улицу, а потому, что у окна ей был лучше всего виден зал.

Салоп она сняла еще на входе, а вот платок скинула не сразу. Сперва села, развернула меню, которого не собиралась читать, заказала себе чашечку кофе с пирожным, и только потом, будто вспомнив, скинула и платок, оставшись в одном платье. Свет от свечей лег на открытую грудь, на утянутую поясом талию, подчеркивающую ее крупные достоинства. Материя была в один слой, под которой ничего не было, из-за чего девушке стало немного зябко.