Софья с Александрой пошли занимать места на галерке, не слишком близко и не слишком далеко: так, чтобы девочке было видно, и чтобы кузина могла в любой миг увести ее, ежели та раскапризничается. Александра по дороге обернулась ко мне и одними губами сказала: «Удачи», а потом уж повела дочку вдоль ряда.

За кулисами было тесно и жарко. Музыканты уже разбирали инструменты: Тишков пристраивал контрабас, Иван с Андреем нервно теребили гитары; выздоровевший вчера Бродников сидел тут же — для подстраховки, а вторая солистка, взятая для подпевки, стояла у стены и беззвучно шевелила губами. Венявский ходил между ними с листом в руке и вполголоса повторял, что и за чем.

— Господа, еще раз, — говорил он, — порядок тот же, что на генеральном. Первое отделение — шесть номеров, потом перерыв. Никто не выходит и не садится без меня. Роман Сергеевич, все по моей команде. Анастасия Петровна, — он поднял на нее глаза, — вы выходите только на своих номерах. Я дам вам отмашку, не пропустите.

— Помню, — судорожно кивнула Настя.

Я отвел ее в уголок, где нас не толкали.

— Дыши, — сказал я. — И смотри на меня, а не в зал. Ты будешь видеть свечи и головы, и тебе покажется, что все смотрят на тебя. Так и есть: все будут смотреть на тебя, но не для того, чтобы найти изъян, а потому что им любопытно.

— А ежели я забуду слова?

— Не забудешь. Ты их знаешь лучше меня, ты мне их сама вчера напомнила, когда я перепутал куплет.

Она улыбнулась — коротко, через силу — и в эту минуту в дверях показался человек из придворной прислуги.

— Его императорское высочество изволили прибыть, — сказал он Венявскому и отошел.

Я подошел к краю кулисы и глянул в щель между полотнищами.

Зал стал наполняться людьми. Вот только их было мало — лишь сам наследник и его свита, от чего зал казался пустым. Я всмотрелся в лица вошедших. Было заметно их любопытство, у кого-то легкая скука, возможно и напускная, а один молодой юноша рядом с цесаревичем весело улыбался, что-то говоря ему.

Николай уселся на центральное место, а остальные стали рассаживаться вокруг него. И вот тут я замер.

Четвертым от цесаревича, присаживался пожилой мужчина с бакенбардами, который что-то говорил своему соседу. Я узнал его сразу, хотя не видел его уже давно, и было это в Москве.

— Генрик, — позвал я тихо.

Венявский подошел, глянул в ту же щель.

— Кто это? — спросил я парня, думая, не померещилось ли мне.

— Граф Строганов — попечитель Его Высочества, — сказал он ровно.

«Не померещилось», — сделал я мысленно вывод. Вот уж неожиданная встреча.

— А прочие кто? — решил я уточнить.

Генрик, не отходя от щели, стал называть — быстро, вполголоса, как человек, которому не впервой объяснять, кто есть кто.

— Тот, что справа от его высочества, с сединой, в полковничьих эполетах — Рихтер Оттон Борисович. Воспитатель, при наследнике безотлучно, — он сместил глаза. — Юношу в мундире, что сидит рядом, вы должны помнить — это брат наследника, Его Высочество Александр Александрович.

— Да, помню, — кивнул я. — Мне тогда показалось, что ему не понравилась моя музыка.

— Насколько мне известно, братья Его Величества очень дружны. Он мог прийти по просьбе цесаревича.

Приняв новую информацию, я перевел взгляд на еще не представленных гостей.

— Дальше, — продолжал Венявский, — сверстники Николая Александровича, его ближний круг: Николай Сергеевич Строганов, сын графа, и Александр Борисович Перовский. Люди молодые, с наследником растут вместе, — Генрик кивнул на человека с длинным лицом и папкой под рукой. — А вот тот, что все на часы поглядывает, Боголюбов Алексей Петрович, художник. При его высочестве состоит в поездках, рисует все, что надобно. Рядом с ним, в очках и с бумагами, — Оом Федор Адамович, секретарь. А тот, что все оглядывается по сторонам, будто в этом зале ищет что-то подозрительное — Шестов Николай Александрович, лекарь.

— Кому-то из присутствующих нездоровится? — удивился я.

— Лекарь всегда при наследнике, — ответил Венявский без выражения.

Он еще раз посмотрел в зал, потом на часы, потом на музыкантов, и лицо у него стало то, каким оно было всегда перед делом.

— Все, — сказал он. — Господа, по местам.

За кулисами сразу стало тихо. Слуги уже вынесли наши инструменты на сцену и все ждали лишь отмашки Венявского, взявшего на себя роль распорядителя концерта.

Генрик вышел на сцену. Публика притихла; он поклонился сперва наследнику, потом залу и заговорил. Коротко для пришедших гостей была озвучена программа концерта, после чего Венявский пожелал посетителям приятного вечера и махнул рукой. Все, пора на сцену.

Глава 18

28 января 1860 года

Петербург. Зал Дворянского собрания

Зал был почти пуст, и это бросалось в глаза каждому, кто в нем сидел. Свечей зажгли полный ярус, стульев выставили сотни, лакеи натерли пол до блеска — а людей пришло всего девять человек, не считая двух женщин на галерке, которых никто не рассматривал, потому что обе они приехали с музыкантами и сидели тихо.

Хотя посетить это мероприятие хотели многие, кто о нем слышал. Вот только мнение государя было иным.

Когда цесаревич сообщил отцу, что царицынский юноша, чьи песни уже разошлись по столице в списках, согласился дать ему концерт, император выслушал, подумал и сказал коротко: поезжай один, со своим ближним кругом, а больше никого не зови. Музыка там слишком необычная, а показать ее всему Петербургу — дело такое, о котором надобно сперва составить собственное мнение. Выпускать ли это потом на публику или оставить делом одного вечера, решится позднее, уже по составленному цесаревичем и его свитой впечатлению.

Потому и сидели в пустом зале лишь те, кого наследник взял с собой.

Венявский поклонился, огласил программу и отошел к музыкантам.

Начали уже со знакомых Николаю вещей. Гангут и Петропавловск. Юноше и в прошлый раз эти песни понравились, а сейчас он был рад, что сможет их слушать не один, а в компании со своими друзьями — Перовским и Строгановым-младшим. Ему хотелось, чтобы те разделили его радость от прослушивания, и иногда он украдкой поглядывал в их сторону.

Однако музыка вновь захватила цесаревича, и он слушал, подавшись вперед. Несмотря на то, что его учили держать себя в руках, уже на второй песне, о камчатском порте, он уже подхватывал про себя ритм — плечо чуть двигалось, а пальцы выстукивали ритм по подлокотнику кресла.

Его секретарь, Оом, сидевший по правую руку, повторял за ним все: и наклон, и остановку дыхания, и ладонь на подлокотнике. Федор Адамович был секретарем при наследнике уже не первый год и знал свою работу твердо: думать то же, что его высочество, и ни на минуту раньше его высочества.

Врач Шестов, напротив, думал совсем иное. Николай Александрович был его заботой с утра до ночи, и всякая резкая перемена в настроении наследника отмечалась им так же, как отмечают температуру. Он видел, как разгораются у него глаза, и это ему не нравилось: он знал за своим подопечным свойство увлекаться так, что после тот не спал две ночи.

Боголюбов, сидевший с краю, не смотрел на музыкантов — он смотрел в пространство перед собой, и в этом взгляде было то, что бывает у художника, когда в голове у него уже начал складываться холст: море, дым, сломанная мачта, лица у пушек. Он даже пошевелил пальцами правой руки, будто держал кисть. А затем не выдержал и достал из носимой с собой папки лист и карандаш и стал быстро делать набросок, по первому впечатлению, чтобы потом уже нарисовать полный холст.

Граф Строганов слушал с тем выражением, с каким человек, выросший на классической музыке, слушает чужое и незнакомое. Новый, неведомый стиль вызвал в нем недоумение: и то, что вместо стройного пения — какой-то речитатив под удары, и то, что вместо скрипок ведут гитары, и то, что слова выговаривают так, будто их не поют, а приказывают. Граф несколько раз перевел взгляд на Венявского — видимо, ища у него подтверждения, что происходящее здесь не случайность и не ошибка, а задумано так нарочно.