Он еще раз перечел абзац про Тамбов. Кому иному описанное показалось бы чушью и попыткой свалить вину за лишение чести девушки с себя на нее саму. Но Михайлов знал свою дочь. Она уже один раз пыталась провернуть этот фокус. Как знал он и Скородубова — тот бы таким шутить не стал. Выходит, в письме — все правда. Не удержалась-таки Аринка! Полезла в койку к своему сопровождающему! И ладно бы лишь это — прошла ночь и забыли. Но сводничать-то зачем⁈
— Черт! — со злостью выдохнул Борис Романович. — Такой шанс, дуреха, упустила!
А ведь какие перспективы перед ней открывались! Капитан, офицер флота, вдовец, человек с именем, с жалованьем, с домом, отец двух дочерей, человек честный и прямой. И после одной ночи не отвернулся, ни посчитал Арину блудливой девкой, а лично предложил ей пойти под венец. И если бы Арина не думала лишь своим нижним местом, куда все мозги видать у нее утекли, то все бы все поняли. И приняли. И уважение бы к ней вернулось — не только дома, но и от соседей.
Чем больше Борис Романович думал об этом, тем сильнее росла его досада. Настолько, что стало тесно воротнику: ведь это была не просто свадьба. Это был бы союз двух родов! Глава дворянского собрания их уезда и капитан боевого корабля, приписанного к порту их города. Да их совместные связи позволили бы стать такой силой, что никто в Царицыне бы против пойти не посмел. Это был и его, Бориса Романовича, покой. С таким зятем можно было бы не переживать о будущем своего рода.
А она взяла и все это выбросила. Не успокоилась. Еще и обиду Скородубову учинила. Как бы он теперь из хорошего знакомого во враги не перешел. Борис Романович от таких мыслей ходил из угла в угол, как загнанный зверь.
Но потом все же нашел в себе силы сесть за чтение дальше. И мысленно облегченно выдохнул. Скородубов писал, что служанка Ирина рассказала ему с просьбой хранить тайну, что ее госпожа больна. Но не телесно, а духовно. От чего и мечется и проказы такие учиняет.
— Хоть у одной голова работает, — пробурчал себе под нос Борис Романович.
Конечно, выставить свою госпожу душевно больной — за подобное не только выпороть могли, но и на каторгу отправить. Вот только в случае со Скородубовым и тем, как с ним поступила Арина, это был лучший вариант. Получалось, хоть дочка Михайлова и подлость хотела совершить, но не по злому умыслу, а из болезни душевной. Такое и простить можно. Что, очевидно, Петр Егорович и сделал. А ведь мог и в суд пойти!
Борис Романович взял платок и вытер выступивший на лбу холодный пот — настолько он испугался, стоило представить, что его девочку судят за сводничество, лишают дворянского достоинства и ссылают на каторгу. На этом о роде Михайловых можно было бы забыть.
В конце Скородубов писал, что о случившемся непременно поставит в известность Романа Сергеевича Винокурова, дабы юноша знал, какого человека возьмет под свою опеку по просьбе Михайлова. Писал, что сочувствует отцу, у которого дочь одержима таким недугом, и что не судит его за то, что он не все сказал при отправке. Но тут же, в тех же строках, и выговаривал ему за это умолчание: он, Скородубов, повезя Арину через половину России, ни о чем не знал, а ведь именно ему вручать Арину юноше и объясняться с ним.
Этот выговор Борис Романович проглотил не поморщившись. Офицер был прав, и всякая попытка оправдаться здесь выглядела бы еще хуже проступка.
Самое плохое было в ином.
Он прошел к столу и взял верхнюю газету из тех, что принесли утром. В ней, на второй странице, под перепечаткой из «Правительственного вестника», стояло то, о вчера говорили в собрании: высочайший рескрипт о введении реформы в их губернии, как в опытовой. И имя автора в том рескрипте — Винокуров.
И ранее юноша умел отстаивать свои интересы, даже не взирая на почти полное отсутствие связей в городе. А уж теперь, когда его отметил сам государь, он способен одним словом поставить крест на их роде. Не понравится ему поведение Арины — и все. Ничего уже не поправишь. И Борис Романович сильно сомневался, что его дочка осознает, насколько изменилось положение Винокурова.
Михайлов скрипнул зубами. Идея попросить юношу пристроить Арину казалась раньше ему красивой. И его связи, представлявшиеся до этого благом, внезапно обернулись угрозой. И все из-за поведения одной девицы, что не может удержать свою похоть в узде! Вот уж воистину — смертный грех ее обуял!
— Ладно, сделанного не воротишь, — выдохнул обреченно Борис Романович. — Арина уже должна была добраться до Петербурга. Срочных телеграмм тоже не поступало. Авось, попустит.
Михайлов сложил лист с письмом, положил его в ящик стола и запер тот на ключ. Потом позвал человека — подать шубу и шапку.
— Куда изволите, барин? — спросил слуга, подавая требуемое.
— В церковь, — сказал Михайлов.
Он не стал объяснять, зачем во внеурочный час туда подался. Хотя интерес его был не праздный. Раз уж все в руках господа, то к нему и обратиться нужно. Купив две свечки тут же у прислужника, одну Борис Романович поставил у образа Спасителя — о здравии Романа Сергеевича, чтобы человек этот, к которому он сам, своими руками отправил свое дитя, не разгневался и не отвернулся от его дома. Другую — у Богородицы, о душевном покое Арины, потому что иначе у него за нее не оставалось уже ничего, кроме молитвы.
Свечи горели ровно, и воск оплывал на подсвечник медленными каплями. Борис Романович постоял, глядя на них, поклонился и вышел на мороз, искренне надеясь, что его молитва хоть чем-то поможет.
* * *
Петербург. Доходный дом, где живет Роман
Пусть Арина была в столице всего второй день и вчера после прогулки и разговора с Александрой очень испугалась за себя и свое будущее, но и сидеть в четырех стенах ей хотелось меньше всего. Иначе — для чего она вообще приехала в Петербург? Хватит! Дома она уже побыла под арестом отца, не высовывая носа наружу.
Поэтому выспавшись, она задумалась, чем бы заняться? Выходить на улицу без сопровождения — моветон. И вчерашний разговор с Александрой Владимировной все же не прошел даром, потому поступать столь опрометчиво Арина не собиралась. Но и идти куда-то вместе со своей служанкой хотелось еще меньше.
А с другой стороны — они ведь договаривались с соседкой, что сходят в театр? Ободренная такой мыслью, Арина оделась и поднялась на второй этаж.
Александра была дома одна, занимаясь домашними делами. Ни Романа, ни его невесты в квартире не оказалось. Что изрядно приободрило девушку.
— А мы ведь в театр собирались! — сказала Арина с порога, когда поздоровалась. Сказала это весело, будто напоминала о чем-то давно решенном. — Вы же сами говорили, что в Петербурге театров больше, чем церквей.
— Говорила, — согласилась Александра, вытирая руки о передник. — И от слов своих не отказываюсь. Только в театр, Арина Борисовна, надобно билеты, а достать их в столице — дело непростое. Раскупают их быстро, особливо на что-нибудь модное, и продают не всем, кто постучится. У касс стоят с утра, а то и заранее посылают людей.
— Так пошлите человека.
— Пошлем, — кивнула Александра. — Вот можно вашу служанку и отправить.
Немного скривившись при упоминании дворовой девки, Арина впрочем отказываться от предложения не стала. Снова вернувшись к себе, дала той наказ — разыскать билеты на ближайшее время в какой-нибудь театр. И денег дала, но не особо много.
За разъяснениями, где искать те театры, Ирине пришлось подниматься к Александре. Арина смотрела на служанку с холодной отстраненностью, молча ожидая, когда она уйдет, и лишь затем вновь вернувшись к разговору с соседкой.
Спустя полчаса девушки уже сговорились пройти прогуляться.
Они вышли во двор, где под навесом стояли сани постояльцев, и через ворота выбрались на улицу. День был ясный, хоть из-за дыма печных труб казался пасмурным. Пошли без цели, к набережной, туда, где за домами открывалась Нева, и Арина с удовольствием набрала полную грудь морозного воздуха.
