Затем он вернулся к папкам, показывая, что разговор окончен. Цесаревич не стал задерживаться. Ему еще предстояли занятия по военной подготовке и конная прогулка. Наставник будет недоволен опозданием. А Роману он отпишет этим же вечером. Пятница или суббота? Наверное, пусть будет пятница. Лишний повод немного сократить свои вечерние занятия и разбавить монотонность дней столь необычной музыкой, как у юноши.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Вернувшись от Костовича, я не стал сразу садиться за ужин, а вновь сел бумагу. Настя сильно удивилась: что же опять стряслось, что я вынужден так торопиться.

— Нужно Елене Павловне пару строк написать, — коротко ответил я.

— Только не засидись, а то ужин остынет, — вздохнула Настя.

Над запиской я просидел дольше, чем над письмом к цесаревичу.

Всего-то и надобно было сказать: двигатель готов, помните ли вы, ваше императорское высочество, наш уговор, и если помните, то позвольте его показать. Но за этими немногими словами стояло другое, о чем в письме писать не следовало. Я собрался привезти в Михайловский дворец железо, которое громыхает, чадит и стоит денег. А в четверг там будут люди, у которых этих денег довольно, и заводики, и земли, и охота до всего нового, что сулит прибыль. Просить ее высочество об одном и надеяться на другое — так, чтобы она этого не разглядела — было бы и глупо, и нечестно. Она за версту видела, когда человек вертится.

Поэтому я написал прямо. И попросил ее высочество позволить мне не только привезти двигатель в четверг, к тому часу, какой она назначит. Но и предупреждал, что лучше сделать это до начала салона, потому что запах от нее не цветочный, шуму в ней на двух кузнецов, а в залах, где примут ее гостей, ломать паркет ради этой забавы я не желаю. Показать можно во дворе или в сарае; инженер, ее строивший, приедет с тетрадью, где записаны испытания, и привезет двух мастеровых себе в помощь. И кроме того я просил ее разрешения показать этот двигатель иным ее гостям, коли те посчитают это достаточно интересным для себя.

Отдельной строкой я решил приписать, где и у кого подобный двигатель может иметь интерес. И тут приложил тот список, который по моей просьбе написал Виталий Степанович.

Потом перечитал, исправил пару мест, вычеркнул одно слово и вписал другое. Показалось, что я слишком уж напираю на то, чтобы показать двигатель не одной великой княгине, а в первую голову — ее гостям. Не обидится ли? Чуть подумав, поправил формулировки, подчеркнув, что самое главное для меня — выполнить наш уговор, а потом уж показать двигатель тем, кто этого пожелает. И уже тогда немного успокоился.

Сложив лист, я отдал его Тихону и повелел наутро везти его в Михайловский дворец и передать там Елене Павловне, а потом дождаться ответа и не уезжать, пока его не получит. Ну вот, теперь можно и поужинать.

Петра Егоровича я услышал еще на лестнице: шаг у него был ровный, тяжелый, как у человека, привыкшего ходить по палубе в качку. Он пришел поздновато, видимо подумал, что мы будем репетировать много часов. Настя бросилась открывать сама, опередив Тихона, и минуту в прихожей было слышно только, как она что-то быстро говорит отцу, не давая ему снять шинель.

Он вошел в комнату, огляделся — по-хозяйски, без стеснения, но и без нахальства, каким оглядывают чужое жилье люди, которые знают, что их сюда позвали, и сел в кресло у стола.

— Хорошо живете, — сказал он. — Хотя для такого количества народа и тесновато. А цветы эти… — заметил он развешенные в разных местах искусственные растения, — Анастасия, это твоя работа?

— Да, — с гордостью ответила моя любимая. — И цветы сама делаю. Вон те, из лент, а те — из лоскутков, и еще будут ветки с ягодами, только проволоку надо купить.

— Помню, ты и в детстве любила с цветами возиться, — улыбнулся ей тепло Петр Егорович.

Софья сидела на кровати и убаюкивала куклу, никак не соглашаясь идти спать раньше, чем завершит это нелегкое дело. Петр Егорович покосился на сражение матери с дочкой, ничего не сказал, но от него не укрылось, что девочке здесь хорошо.

Разговор у нас пошел дальше обо всем понемногу, но вопросы он задавал не те, о которых спрашивают из простой вежливости.

— У Анны я все узнал: как живет, чем занимается, почему в Царицын не хочет возвращаться, — он помолчал. — Написала бы, я бы не осудил. Фабрика, ученица, свой хлеб. Это не беда, это дело. Но о вас она мне рассказывала мало. Ты, Роман Сергеевич, в столице как — долго еще оставаться думаешь? Дело здесь еще держит, или и вовсе думаешь тут обосноваться?

— Дело держит, — ответил я. — А так — давно бы уже домой вернулись.

— Расскажешь подробнее? Как получил его?

Отказываться я не стал и решил ответить обстоятельно, со всеми подробностями.

Рассказал и про свои первые выступления, как в столицу приехал. И про свой разговор с Еленой Павловной, после которого и получил от нее предложение заняться реформой. Как дальше дело с этой реформой шло и к чему привело.

Петр Егорович откинулся в кресле и слушал меня внимательно. Под конец посмотрел на меня долгим взглядом, в котором не было ни восторга, ни недоверия.

— Значит, из салонного разговора вышло дело, — сказал он. — Ну, то не диковина. А вот то, что до указа государева дошло — это, Роман Сергеевич, бывает редко. Я на флоте сколько лет — разговоров слышал больше, чем снастей на рее, да только крайне редко дальше пересудов все уходило.

Он спросил еще про то, как меня принял государь, чем закончился мой спор с журналистом — про диспут он читал в какой-то газете и не понял из нее ровным счетом ничего. Тут я отвечал короче и выкидывал все лишнее. А про третье отделение, про мерзавца-купца и про англичан и вовсе решил промолчать. Ни к чему выпячивать столь грязные подробности.

Потом он поставил чашку, которую ему подала Настя, и сказал то, зачем, как я понял, и пришел.

— Ты мне лучше вот что скажи. Обещались вы с ней венчаться — так когда ждать исполнения этого слова? Или в столице у вас дела поважнее свадьбы? Или вы тут решили все провести?

Настя замерла над столом, будто ее поймали за подслушиванием.

— С нашего последнего разговора о том ничего не поменялось, — поспешил я его успокоить. — Как и говорил — обвенчаемся мы после моего дня рождения. К тому времени я надеюсь вернуться домой. С реформой здесь покончил, скоро концерт для Его Высочества исполним, и можно будет домой собираться. Если ничего нового не подкинут, — усмехнулся я уголком губ. О том, что меня собираются отправить в Саратов, я умолчал. Официально мне о том неизвестно, потому и языком трепать не стоит. — А вот где провести венчание — тут мы еще обдумываем. Выбор невелик, но он есть: либо в Царицыне, либо в Дубовке — и там, и там у нас родня. В Дубовке — побольше, но Царицын поглавнее будет, сами знаете. Но в Петербурге свадьбу мы играть не будем.

— Вот это дельный ответ, — одобрительно кивнул Петр Егорович. — В Петербурге и свадьба дороже вам встанет, и нам добираться — не ближний свет. В Царицыне лучше, — закончил он, обозначая попутно и свою позицию в выборе города.

Затем встал, взял с вешалки фуражку и задержался у двери.

— В столице я побуду еще денька два, — сказал он. — Есть у меня тут знакомцы, кого и навестить не грех. А потом уж и поеду. Не хочу надолго свой корабль без присмотра оставлять.

— Куда спешишь-то, папа? — Настя ухватилась за его рукав. — Пожил бы, я пирог завтра сделаю.

— Пировать буду на твоей свадьбе, — ответил он. — А сейчас мне за тебя спокойнее, чем было. Это, дочь, немало.

Он поцеловал ее в лоб и вышел.

Когда за Петром Егоровичем закрылась дверь, Александра все же смогла увести Софью в комнату спать. Та хоть и устала и глаза слипались, но ни в какую не хотела покидать взрослых, вовсю глядя на отца «тети Анастасии». А Настя осталась убирать со стола. Я же ушел в зал, но спать не ложился. Мне было интересно, как Александра провела день с Ариной и как та себя вела. Поэтому пришлось подождать, пока Софья заснет, а потом позвать кузину на разговор.