— Тогда зачем суд вовсе? — не отступил цесаревич. — Вы могли бы велеть прекратить дело.

— Мог, — согласился государь. — Но все должно быть по закону, а не вопреки ему. Чтобы это видели все — даже тот, кому я благоволю, не уйдет от правосудия.

— И давно ли его подставить пытались?

— Нет, буквально на прошлой неделе, — усмехнулся государь.

— И уже суд? — удивился Николай. — Так скоро?

— Ты же знаешь, что суд собирается от трех до четырех раз в год, — пожал плечами император. — В этом году первый раз он будет собираться в конце этого месяца, и работать в течение двух недель. Я всего лишь попросил Василия Андреевича, чтобы он оформил дело Винокурова должным образом в кратчайший срок, а суд его рассмотрел вне всякой очереди в первый же день своей работы. Что согласись, весьма немало.

— Простите, государь, тогда я не понимаю спешки. Дело пустяшное — вы сами так сказали. А поспешность вокруг него такая, будто решается что-то поважнее.

— Потому что и решается.

Государь посмотрел на сына прямо, без усмешки и без прежней мягкости.

— Причин тут несколько, и все они сходятся к одному сроку. Первая — посевная. В марте мужик выходит в поле, и к тому времени по новой реформе в губернии должно быть готово все. Не бумага готова, а дело: людей распределить по артелям, с каждого согласие взять, паи расписать, книги завести. Плуг и жатку каждому не выдашь — артели надобно запасти сеялками, а их в самой Саратовской губернии, может статься, и не найдут в нужном числе. Тогда заказывать придется из других мест, а это недели на переписку, торг и доставку, и то — если поспешить. Кто не начнет в марте, тот опоздает на год, и год этот мужику придется пахать по-старому, и реформа, о которой уже объявлено в газетах, не сдвинется ни на шаг. Потому мне и нужно, чтобы человек, придумавший все это, был в губернии в феврале.

— Но разве он сможет там работать? — спросил цесаревич. — А как же указ для Сената? Они ведь еще не подготовили законы. А без них Винокурову будут отказывать в помощи и кивать на то, что нету у него никаких прав вводить свою реформу.

— Тут ты правильно заметил, — одобрительно кивнул император. — Пока положения проекта не обращены в закон, на местах никто пальцем не шевельнет: губернатор не станет ничего вводить по журнальной статье, исправник не поедет в уезд по чьему-то частному сочинению. Им нужна бумага Сената с печатью. Я велел передать сенаторам негласно: оформить в кратчайшие сроки. До первого числа они должны с этим управиться, чтобы первого же числа комиссия, в которую кстати я назначил главным юношу, выехала не с черновиком в портфеле, а с законом за спиной. Это — вторая причина спешки с судом. Не может подсудный человек заниматься государевым делом.

— А есть и третья причина? — тут же уточнил цесаревич, заметив небольшую паузу в голосе отца.

Тот помолчал, и в этой паузе сын впервые разглядел то, чего в кабинете еще не было: не усталость и не досаду, а холодную, давно обдуманную злость, которую государь умел держать при себе.

— Третья — англичане, — сказал он. — Именно они стоят за попыткой подставить Винокурова, что и привело к суду. Расчет у них был простой: выставить юношу развратником, мерзавцем и содомитом. Чтобы к труду, над которым он работал, и прикасаться было стыдно, опасаясь запачкаться о ту грязь, что потянется за юношей, не то что вводить этот труд в жизнь. Но Винокуров тогда отбился и на эмоциях застрелил купца, который и организовывал подставу. Мы об истинных заказчиках узнали, и я велел Горчакову вручить сэру Крэмптону ноту: еще один такой шаг, и разговор будет иной. Английский посланник отперся, разумеется, и на другой день прислал извинения за своих людей, о которых будто бы ничего не знал. Вот и все, что от него можно сейчас получить.

— Так почему не покончить с ними? — Цесаревич подался вперед. — Если доказано, что это их плутни, если подставу подтвердили и след вел на Английскую набережную…

— Потому что твердо ничего не доказали, — лязгнул голосом Александр Второй. — А без этого портить отношения с Британией окончательно до разрыва или тем паче войны — нам не с руки. У нас с ними торговля, флотские дела, восточный вопрос и полтора десятка соглашений, которые мне дороже этого юноши, — ответил император уже более спокойно. — Ссориться с ними всерьез я сейчас не стану. Но и руки им связать надо. Петербург — город тесный и открытый: здесь у них и посольство, и банки, и агенты под личиной купцов, и люди в редакциях, которые пишут за деньги. Здесь они до него дотянутся снова. А в Саратовской губернии их возможностей куда меньше: нет ни посольства, ни банкиров с поручениями, ни газетных писак под рукой. Там им труднее будет дотянуться до юноши. Вот почему он первого февраля должен быть в дороге. Потому и со всем остальным я так подгоняю, будто на пожар спешим.

— Вы хотите убрать его из столицы.

— Хочу увезти его туда, где он нужен… ну и да, — усмехнулся государь, — заодно убрать из их досягаемости. Это не одно и то же, но здесь совпадает. И есть еще выгода: ежели они в его отсутствие начнут суетиться — писать, посылать, искать людей в Саратове — станет яснее, кто у них там сидит. А мы посмотрим и возьмем их на крючок. Так что пусть зашевелятся, а не сидят тихо, как мыши под веником.

— Но сдюжит ли он? — озадаченно спросил цесаревич, помедлив. — Ему еще и шестнадцати нет, а вы ставите его во главе дела, которое уровня губернатора, не меньше. Ему же придется работать с людьми очень высокого чина и возраста, которому он сам не соответствует. С губернатором, предводителями дворянства, да даже исправники и жандармский штаб-офицер выше его по чину, потому что Роман не на службе! Никто из них не станет смотреть на него, как на начальство. Они его учтиво выслушают, проводят до экипажа и сделают по-своему.

Александр скупо улыбнулся, радуясь прозорливости сына.

— Именно потому хоть официально главой комиссии будет назначен он, но за его спиной будет стоять другой человек, — сказал мужчина. — Первым лицом в ней идет автор проекта, это так. Но старшим при ней будет Константин Николаевич.

Цесаревич поднял глаза.

— Дядя Константин?

— Да. Не зря же я его с морского министерства снял. Потому смотри, как выходит: в дела он вмешается не с первого дня, и не со второго. Пусть сперва юноша покажет, чего стоит. А Константин в дело вступит лишь тогда, когда увидит, что Винокуров не тянет: расставит людей, соберет бумаги, скажет губернатору то, чего Винокуров сказать не сможет по своему чину. Но до той поры будет стоять тенью за его спиной. Тенью, но такой, какую чиновники чуют за версту. Это уже не позволит им саботировать внаглую: не напишут пустую отписку, не утопят дело в отсрочках, не сведут артели к одним разговорам. И при этом в руках юноши будет комиссия, где он — главный, и мой указ. А Константин — будет моими глазами и негласной опорой ему. Кто в таких обстоятельствах идет против человека, у которого за спиною великий князь? Так он сможет проявить себя, и если добро справит дело, то будет в дальнейшем и тебе верной опорой, на которого ты сможешь положиться, когда сменишь меня.

— Потому, Николай, мне и нужно увидеть его в деле. Написать полтора десятка листов о том, как надобно освобождать крестьян, многие способны. Но совсем другое — встать в феврале в уезде, где помещики его проклянут, где исправник будет смотреть волком, а мужик придет на сход с топором за поясом и с одним вопросом: земля чья? Кто сумеет в тот день говорить и с теми, и с другими, тот и сам чего-то стоит. Кто не сумеет — такого лучше к делам далее не привлекать и держать его в стороне.

Цесаревич сидел неподвижно, переваривая свалившиеся на него сведения. Отец впервые сказал ему, кого он прочит из «простых» дворян сыну в ближний круг.

— Благодарю за столь полный ответ, Ваше Величество, — сказал он наконец. — Тогда может и не стоит его тревожить с тем концертом? Пускай лучше готовится к отъезду…

— Нет уж. Раз он обещал, пусть исполнит свое слово. Так что ответь ему и назначь дату, — сказал государь.