Так он «отметил» первую годовщину своего отщепенства — допросом в Лефортовской тюрьме. Недаром на прошлогоднем партсобрании в институте коллеги призывали власти арестовать и судить клеветника. Тогда разохотившихся советских философов окоротил представитель КГБ. Есть ли окорот для самих спецслужб? В любом случае, нужна гласность.

На другой день, 3 декабря, он сообщил о вызове представителям шведской прессы и прокомментировал произошедшее: «Я встречался с Щаранским всего один раз. Он осуществлял функции переводчика во время моей беседы с американским корреспондентом Робертом Тотом. Дело в том, что моя беседа с Тотом касалась состояния советской философии и социологии. Как в вопросах Р. Тота, так и в моих ответах на них не было абсолютно ничего криминального. Если даже я отношусь к советской философии и социологии с полным презрением, в этом всё равно нет ничего преступного. И тем более нет ничего преступного в участии А. Щаранского в этом эпизоде. Это совершенно очевидно. И если, несмотря на это, меня всё же решили привлечь к делу в качестве свидетеля, это позволяет сделать предположение, что обвинение А. Щаранского в измене родине не имеет серьёзных юридических оснований»^[438].

На самом деле всё было не так просто. Щаранский, оправдывая свои действия и полагая, что Зиновьева власти тронуть не посмеют и рано или поздно выпустят за границу, действительно дал следствию показания, которые, при желании, можно было обернуть уже против самого Зиновьева. Это не могло не тревожить. И когда 5 декабря его вновь вызвали в Лефортово, он не пошёл, опасаясь, что из свидетеля может превратиться в подследственного. Он понимал, что от него всё равно не отстанут, и потому хотел выиграть время, чтобы распорядиться рукописью. Он составил примерный план книги и передал всё австрийскому журналисту Хуттеру, который спустя некоторое время переправил её в Швейцарию — Дмитриевичу. В сопроводительном письме Зиновьев предупреждал, что это лишь подготовительные материалы, которые должны быть опубликованы только в случае его ареста с указанием, что это рукописи из «архива Зиновьева».

Пока в Москве над ним сгущались тучи, 9 декабря в Женеве состоялась церемония вручения премии «Europäischen Essay-Prix». На ней в присутствии многочисленных представителей культуры выступили профессор Женевского университета Жорж Нива, профессор и писатель Алан Безансон, профессор Сорбонны Михаил Геллер. Советскому гражданину, пусть и опальному, дабы не усугублять своей вины, полагалось, как это было в случае с Пастернаком, отказаться от награды. Впрочем, это «правило» в 1970-м уже нарушил Солженицын, хотя поехать тогда в Стокгольм на вручение Нобелевской премии не смог. Зиновьев же никогда не играл по каким-то негласным правилам, он и писаные-то законы не сильно уважал. Через западных журналистов он официально поблагодарил учредителей премии за оказанную ему честь и подтвердил, что принимает награду с признательностью.

В конце декабря его приводом доставили на допрос в Лефортовскую тюрьму. Он отказался давать показания, сославшись на то, что всё, что касалось дела, он уже сообщил на предыдущем допросе. Его отпустили. Скорее всего, привод был формальным, для соблюдения порядка, ну и как форма устрашения. Чтоб не зазнавался со своими премиями! Чихать хотели на них!

Опять проглядели «товарищи». Упустили такой шанс!

Новый год начался с приятных известий. Парижский журнал «Лир», возглавляемый влиятельным литературным критиком Бернаром Пиво́, признал «Зияющие высоты» «Книгой года». При франкоцентричной позиции журнала избрание книгой года произведения иностранного автора было своеобразной сенсацией, что тут же отметила европейская пресса^[439]. Из Германии пришло официальное приглашение принять участие в работе XVI Всемирного философского конгресса, который должен был состояться в конце августа — начале сентября в Дюссельдорфе. Итальянские друзья привезли пачку газетных откликов на первый том итальянского издания «Зияющих высот». «Атака Александра Зиновьева на тоталитаризм» — озаглавил свою статью, посвящённую роману, швейцарский критик Юрг Альтвегг^[440].

И он продолжал атаковать.

19 января исполнился год со дня его увольнения из института. В связи с этим он сделал заявление для прессы: «У нас принято отмечать всякого рода юбилеи. Своеобразный юбилей хочу отпраздновать и я. Прошёл год, как я был уволен с работы. <…> За этот год я на своей шкуре убедился в том, что разговоры о нарушении прав человека в нашей стране не соответствуют действительности, поскольку таких прав вообще не существует в самой природе нашего общества. <…> Вместе с тем хочу отметить один весьма важный положительный результат этого года: попытка властей полностью изолировать меня и мою семью от общества провалилась»^[441].

Ответ властей был скорым. 25 января ему официально отказали в выдаче визы для поездки в Германию. Не прошло и восьми месяцев со дня подачи заявления! Должно быть, придерживали в колоде козырную карту до удобного случая. И вот, видимо, решили, что время пришло. За год власти так и не поняли ещё, с кем они имеют дело. Оценивали его по привычным меркам, а он действовал нестандартно. Неожиданно.

Он уже знал, что подготовка к печати романа «Светлое будущее» идёт полным ходом и вскоре книга должна выйти в свет. Предполагая возможную реакцию властей и учитывая те формы борьбы, которые обычно идут в дело в системе советской контрпропаганды, в частности ложь и дискредитацию личности, он пишет «Автобиографию» (под текстом стоит дата: 21 февраля 1976), в которой впервые подробно излагает свой жизненный путь в аспекте концепции отщепенства — отпадения члена коллектива от коллектива, благодаря усилиям коллектива по отторжению от себя своего члена, отличающегося чем-либо от основной массы, в первую очередь талантом и самостоятельностью. Он перечисляет факты притеснения его со стороны коллектива и органов власти, приводит многочисленные примеры нарушений прав и порядков, совершённых против него в течение последнего времени. К концу «Автобиография» превращается в настоящий обвинительный акт, выдвигаемый им против советской системы. Завершает текст беспримерный по своему содержанию итог: «Жить и работать в Советском Союзе далее в таких условиях невозможно. Устали и родственники, и друзья. Так что я намерен снова добиваться разрешения выехать на работу в какой-нибудь университет на Западе. В крайнем случае я буду вынужден заявить об отказе от советского гражданства и просить политического убежища в какой-либо из стран Запада»^[442].

Фактически это был ультиматум. Так с советской властью до него ни один советский гражданин не разговаривал. В среде диссидентов была распространена иная позиция, которую наиболее ярко сформулировал Солженицын в телеграмме из Вермонта от 17 марта 1978 года в связи с известием о лишении гражданства Ростроповича и Вишневской: «Как русский писатель заявляю, что коммунистическая власть своей историей сама не имеет на нашу родину того права, которого бесстыдно лишает других» <…> ^[443] Сами Ростропович и Вишневская в письме к Председателю Президиума Верховного Совета СССР выражали сходную позицию: «В Ваших силах заставить нас переменить место жительства, но Вы бессильны переменить наши сердца, и где бы ни находились, мы будем продолжать с гордостью за русский народ и с любовью к нему нести наше искусство. <…> Мы не признаём Вашего права на акт насилия над нами, пока нам не будут предъявлены конкретные обвинения и дана возможность законной защиты от этих обвинений»^[444]. Диссиденты — оспаривали, протестовали. Он — ставил в известность. Предупреждал. Он не ждал постановлений ЦК и указов Президиума Верховного Совета. Он сам принимал решение. Он — не реагировал. Он — вызывал реакцию.

«Автобиография» ушла в самиздат. На Запад.

15 марта 1978 года в той же самой типографии «Rosseels Printing», расположенной в маленьком бельгийском Лувене, завершилось печатание тиража «Светлого будущего». Тот же большой формат. Та же тяжёлая бумага. Тот же мелкий шрифт. Тот же дизайн обложки, который отныне станет «фирменным» для всех книг Зиновьева, выпускаемых «L’Age d’Homme». У Дмитриевича «в портфеле» ещё две рукописи, и он надеется, что они не последние. Чутьём опытного издателя он чувствует, что в его руках большой перспективный проект, который должен иметь своё лицо и легко узнаваться на книжных полках магазинов. Да и как искушённый читатель он видит глубинное единство всех текстов Зиновьева, их родственность и взаимосвязь, как в «Человеческой комедии» Бальзака или у Золя, и, помогая читателям и автору, хочет подчеркнуть это внутреннее единство внешним оформлением.