11 ноября в рамках Франкфуртской международной книжной ярмарки было объявлено о присуждении Зиновьеву литературной премии «Europäischen Essay-Prix», учреждённой Фондом Шарля Вейона (Charles Veillon-Stiftung), известного швейцарского мецената, в размере 10 000 швейцарских франков за роман «Зияющие высоты». Премия была учреждена всего два года до этого и вручалась «европейскому автору за недавнее произведение или совокупность творчества, которое имеет ценность свидетельства и предлагает образец плодотворной критики современных обществ, их идеологий и образа жизни». Первыми лауреатами премии стали Жак Эллюль (1912–1994), французский философ, социолог, богослов и писатель, участник движения Сопротивления в годы Второй мировой войны, и английский экономист немецкого происхождения Эрнст Фридрих Шумахер (1911–1977). Присуждение европейской литературной премии не только было ещё одним знаком признания творческого успеха Зиновьева, но выводило его на новый уровень публичности.
Казалось, положение его несколько упрочилось. И тут последовал вызов на допрос в Лефортовскую тюрьму. 2 декабря он направился по указанному в повестке адресу. Этот эпизод он описал позже в романе «Жёлтый дом», включив его в биографию главного героя — «Мнс» («младшего научного сотрудника»). Он достаточно точно передаёт не только сами обстоятельства вызова, но и психологическое состояние, мысли и впечатления Зиновьева.
«Мнс много слышал о Лефортовской тюрьме КГБ. И примерно догадывался, по какому делу его туда вызывают. Но он никогда не был в тех краях города и не имел представления, как эта тюрьма выглядит. Он представлял её в виде мрачного огромного здания за высоким забором с колючей проволокой. На окнах, естественно, решётки и „намордники“. У ворот часовые. На вышках часовые. Но то, что он потом увидел на самом деле, сначала развеселило его, потом разочаровало, а в конце вселило ужас.
Ещё в трамвае он спросил, где ему лучше сойти, чтобы пройти туда-то (на обратной стороне повестки было указано, как добираться до нужного места, но он не обратил на это внимания). Но ему никто не ответил. Пассажиры демонстративно отвернулись и расступились, пропуская его к выходу. Будто я — беременная женщина или дряхлый пенсионер, подумал он. Хотя женщину беременную и пенсионера они бы не пропустили. Они меня, скорее, воспринимают как опасного вооружённого бандита, с которым лучше не связываться. Сзади кто-то приглушённым якобы шёпотом говорил что-то гнусное, он чувствовал, но не хотел прислушиваться и вникать.
Потом он спрашивал прохожих, как пройти в нужное место, но ему никто не сказал ничего вразумительного. Наконец, он наткнулся на нужную улицу сам. Метров через триста он увидел каменный забор и решил, что это именно там. За забором высились какие-то здания, но почему-то без решёток. И никакой колючей проволоки. И никаких вышек и часовых. Он стал искать вход, но безрезультатно. Неужели они через забор лазают, подумал он. Тут его окликнул прохожий и сказал, что то, что он ищет, не здесь, а вон там, перед тем домом налево, застеклённый вход. Откуда ему известно, куда мне нужно, подумал он. Впрочем, тут в основном имеют дело с такими, как я, и местные жители научились распознавать нас за версту, так же как я распознаю переодетых агентов.
Перед обычным жилым домом он свернул налево и оказался на детской площадке. Детишки ковырялись в песочнице. На скамеечках дремали старухи. Пробежали две драные кошки. Стая голубей неохотно расступилась, пропуская его. Он остановился в недоумении. Одна из женщин молча кивнула ему в угол, где он увидел „стеклянные“ двери. Вошёл в них. Протянул в окошечко повестку и паспорт. Окно закрылось. Он сел на стул и погрузился в тишину. Особенность наших кошмаров, услышал он в себе чей-то голос, заключается в том, что при первом знакомстве с ними они совсем не похожи на то, что они есть, и даже вызывают некую симпатию. Лишь потом…
Открылась дверь, и средних лет неопрятный мужчина предложил следовать за ним. Проходя через дверь, Мнс заметил, что она металлическая и что открывается и закрывается она автоматически, очевидно — нажатием скрытой кнопки. Естественно, подумал он. Научно-техническая революция не могла не сказаться на тюремном деле»[434].
Его пригласили в качестве свидетеля по делу Анатолия Щаранского, который был арестован 15 марта по обвинению в измене родины и антисоветской агитации. Щаранский в 1973 году подал документы на выезд в Израиль и с того времени регулярно получал отказы, был, как говорили тогда, «отказником». В 1975-м его уволили с работы. Он вёл активную деятельность за права евреев на выезд в Израиль. Собирал сведения об «отказниках» с тем, чтобы потом с фактами в руках привлечь к проблеме внимание международной общественности. Он прекрасно владел английским языком и неоднократно делал заявления и давал пресс-конференции по соответствующей тематике. В списке «отказников» Щаранского было 1300 человек, имевших допуск к секретным данным (что служило главной причиной в отказе им на выезд в Израиль). Когда в ноябре 1976-го Щаранский передал свои материалы американскому журналисту Роберту Тоту, его взяли в разработку службы КГБ. Щаранский обвинялся по статье 64 УК РСФСР за «шпионаж» и «оказание иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР». Кроме того, согласно Обвинительному заключению, «Щаранский помогал Р. Тоту устанавливать конспиративные контакты с учёными и специалистами, причастными к хранению секретной информации. Создавая обстановку доверительных бесед с этими людьми, Щаранский помогал Тоту в сборе секретных сведений. Таким образом Р. Тот получил не подлежащую публикации в открытой печати информацию, касающуюся парапсихологии, космических и социологических исследований»[435]. Щаранский действительно однажды приходил с Тотом к Зиновьеву и они имели беседу. Это подтвердил на допросе 15 июня 1977 года Р. Тот[436].
«Невзрачное снаружи, здание тюрьмы внутри оказалось огромным. Ведший его мужчина шёл молча, нажимая всякого рода кнопки. Двери бесшумно раскрывались и так же бесшумно закрывались за ними. Он видел бесконечно длинные коридоры с рядами дверей. И нигде ни одного человека. Тишина. В одну из дверей они вошли. Ведший его мужчина представился как майор КГБ такой-то, пред-дожил сесть, устроиться поудобнее (?), поскольку разговор будет долгим. Спросил, не допрашивался ли Мнс ранее в качестве свидетеля. Получив отрицательный ответ, начал долго и нудно объяснять Мнс права (?) и обязанности свидетеля, зачитывая отрывки из юридических книжек. Затем следователь начал заполнять протокол допроса. Процедура эта длилась часа два, хотя заполнить надо было всего пару страниц анкеты: фамилия, имя, отчество и т. д. Внимательно разглядев паспорт, следователь спросил фамилию Мнс. Тот назвал. Значит, Ваша фамилия такая-то, спросил следователь, я не ошибся? Прекрасно, так и запишем! Правильно я записал? И так далее в таком же духе два часа (а перед этим — час о правах и обязанностях).
После перерыва на обед наконец-то добрались до существа дела. Вы не догадываетесь, — спросил следователь, — почему мы Вас пригласили сюда? Мы Вас пригласили по делу такого-то (он назвал фамилию Обличителя), который обвиняется в антисоветской деятельности, выразившейся в попытке создания нелегальной антисоветской организации, так называемой „Рабочей группы“. Вопрос первый: знакомы ли Вы с таким-то, если знакомы — когда и при каких обстоятельствах познакомились?
Допрос продолжался восемь часов. В конце Мнс подписал бумагу о неразглашении материалов допроса. Вы нам очень помогли, — сказал следователь на прощание. — Нам придётся пригласить Вас ещё раз. Придётся устроить очную ставку. Опознание. Между прочим, этот Обличитель, как Вы его называете, сваливает всё на Вас. Он утверждает, что создание „Рабочей группы“ — Ваша идея, что он только кое-какие советы Вам давал. Мнс так устал, что пожал только на это плечами. Да Вы не волнуйтесь, сказал следователь. Мы во всём разберёмся. Всего хорошего!»[437]
