«Его литературные родственники не Свифт, не Гоголь и не Щедрин, — спорила Наталия Рубинштейн из Тель-Авива, — а Аристофан и Апулей и совершенно очевидно — Рабле. Зиновьев состоит с Рабле в отношениях диалога: он его собеседник, а во многих случаях — оппонент. Как Рабле, он рискует жизнью и свободой, обличая изолгавшееся слово»^[424].

«Беспримерная книга Александра Зиновьева „Зияющие высоты“ точно огненный шар метеорита. Смею сказать, что по своей глубине она превосходит всё, что было написано в СССР, в том числе, возможно, Солженицына», — утверждала парижская «Le Figaro»^[425].

Ей вторила лондонская «Daily Telegraph»: «Книга вызвала куда большую сенсацию среди русских в Советском Союзе и на Западе, чем всё написанное Солженицыным»^[426].

Сходное мнение высказывал Вольфганг Броер на страницах венского «Kurier»: «Критика Солженицыным марксизма советского образца была титанической работой, однако интеллектуальнее, научнее, остроумнее и оригинальнее это было проделано Александром Зиновьевым»^[427].

«Велико искушение сравнить Александра Зиновьева с Рабле, Свифтом, Кафкой, что с необходимостью заставляет нас отдать дань безграничного восхищения масштабу гения, создавшего шедевр и подарившего миру абсолютно новую литературную форму, не имеющую аналогов и не нуждающуюся ни в каких сравнениях и определениях в силу своей полной исключительности, — признавался Макс Галло в парижском „L’Express“, — Тут позволительно добавить следующее: „Зияющие высоты“ — это живой, незабываемый монумент эпохи, прочитать который обязан каждый из нас»^[428].

Цитаты восторженных критиков можно множить и множить. «Зияющие высоты» стали настоящей мировой литературной сенсацией. В апреле «L’Age d’Homme» выпустило в свет перевод романа на французский язык. Несколько месяцев спустя роман вышел в Италии. Затем, в октябре, швейцарское издательство «Diogenes» опубликовало немецкий вариант. Книга имела несомненный успех у западного читателя.

Это не только радовало. Это — спасало. Каждая новая рецензия, каждый отклик, каждое упоминание на радио укрепляли его оборону, делали его сильнее. Они жили фактически под домашним арестом. Конечно, официального ограничения на перемещение не было, но за ними постоянно следили. В пункте охраны порядка был установлен пост КГБ, который фиксировал каждый его выход на улицу. Во время прогулок за ними навязчиво следовали сотрудники органов. Младший брат Алексей вспоминал, как они с Александром развлекались, выбегая на спортивную пробежку. Бежали вдоль Ленинского проспекта. За ними на медленной скорости катила машина сопровождения. В какой-то момент они вдруг разворачивались и бежали в обратную сторону, а машина вынуждена была двигаться дальше, до ближайшего разворота.

Телефонные разговоры поначалу прослушивались, а потом, когда необходимая оперативная информация была собрана, телефон отключили. Регулярно наведывался участковый, интересовался трудоустройством Зиновьева. Продолжались попытки изъять награды и документы к ним. Они длились с бюрократической регулярностью вплоть до отъезда Зиновьева за границу. Безрезультатно. Существует целая переписка чиновников разного уровня, занимавшихся этим вопросом, из которой видно, как они пытаются всеми способами спихнуть с себя эту заботу, оправдываются, упрекают друг друга, жалуются — готовая глава из «Зияющих высот».

Всех, кто приходил к ним, фотографировали, у кого-то проверяли документы, кому-то и вовсе угрожали, создавая вокруг их дома зону отчуждения. Но если прежние знакомые и друзья, сослуживцы теперь и впрямь забыли к ним дорогу, то вместо них образовался новый круг общения. В квартиру Зиновьевых потянулись все инакомыслящие люди Москвы, диссиденты, давно уже находившиеся в контрах с властью и не боявшиеся не только за свою репутацию, но и за жизнь. Они шли познакомиться с новым борцом с системой, выразить свою солидарность и поддержку. Обсуждали ситуацию в стране. Предлагали участие в акциях неповиновения. Советовались, спорили, убеждали. Оказывали различную помощь. Передавали информацию иностранным корреспондентам, связывали с надёжными людьми, имевшими возможность доставлять рукописи на Запад, приносили литературу. «В доме у него за это время побывало множество самых разных и несовместимых в какой-либо иной ситуации людей, но то, что там в это время происходило, всеми воспринималось как нечто весьма важное», — рассказывает Федина^[429].

Среди посетителей «зиновьевского клуба» Раиса Лерт и Софья Каллистратова, Рой Медведев и Пётр Егидес, Наталья Столярова и Юрий Гастев, Игорь Шарыгин, Тамара Самсонова, Карл Кантор, Вадим Космачёв, Сергей Есаян, Сергей Орехов, Дмитрий Орлов, Андрей Голицын, Евгений Амбарцумов, Владимир и Аида Сычёвы. Приходили Юрий Орлов, Анатолий Щаранский, Пинхос Подрабинек, Владимир Бурцев, Вадим Делоне, Венедикт Ерофеев, Георгий Владимов, Владимир Войнович, Слава Лён. Вокруг Зиновьева сложился настоящий журналистский пул, в который вошли австриец Э. Хуттер, итальянец П. Остеллино, швед Э. Севборг, американец X. Пайпер, англичанин Р. Эванс и целый ряд других журналистов. Дом никогда не оставался пустым.

«Бывало, — вспоминает О. М. Зиновьева, — дверь в нашу квартиру на ул. Кедрова не успевала закрываться за одним посетителем, как приходил уже другой. Однажды Ася (Федина. — П. Ф.) спросила, почему у меня появляется такое отстранённое выражение лица, когда приходят гости. Я ответила, что в этот момент я соображаю, что лежит на полках нашего пустого, как во времена военного коммунизма, холодильника, и что можно из этого приготовить. Если, например, есть лук и кусочек сыра, то будем готовить спагетти на всю компанию»^[430].

Несмотря на большую зарплату, которую получал Зиновьев, работая в Институте философии и университете, у них не было никаких накоплений. Деньги тратились, раздавались родственникам и друзьям. Теперь они фактически оказались без средств к существованию. Ольга ещё в 1974-м ушла из института и тоже была безработной. Рассчитывать на западные гонорары было нельзя, так как это могло дать повод для обвинения в валютных операциях и привести к уголовному преследованию — идеальный вариант для властей. Устроиться на работу оказалось практически невозможно. Ни ему, ни Ольге. Предлагались или какие-то невероятные варианты с переездом в Сыктывкар, или из разряда чернорабочих, что само по себе не смущало, но в их ситуации не имело никакого смысла.

Продавали книги. У них была хорошая коллекция альбомов по искусству западных издательств. В своё время покупали их с рук за огромные деньги — по 300–400 рублей! Вот они-то и пошли в первую очередь «с молотка» — книги по искусству были в большой моде среди московской интеллигенции и практически недоступны в открытой продаже. Только на выручку от одного альбома Дали они жили почти месяц! Продавали и кое-какие вещи. Рисунки Зиновьева. Несколько раз удалось «подхалтурить» на философской ниве, «отредактировав» несколько статей и даже одну докторскую диссертацию — нашлись такие, кто не погнушался попользоваться его опальным положением. Должно быть, ещё и гордились тем, что «помогли» гонимому. Разовую материальную помощь оказывали новые знакомые. Иногда они находили неподписанные конверты с деньгами у себя в почтовом ящике. Прислал перевод, не обращая внимания на последствия, Пётр Капица, с которым Зиновьев был знаком и который также в 1974 году был избран в иностранные члены Академии Финляндии. Ну а кто-то просто приносил с собой разную снедь. Помогали Зиновьевым всем миром.

Со словами сердечной благодарности называет сегодня Ольга Зиновьева имена тех, кто регулярно приходил к ним в те «осадные» месяцы и помогал выживать — Анастасии Фединой, Евгения Никитина, Бориса Драгуна, Юрия Левады, Веры Малковой, Изольды Щедровицкой, Клары Ким, Инны Фиалковой, Наталии Осьмаковой, Дмитрия Ханова, Гарика Яковлева, Валентина Марахотина.

И конечно, самым достойным образом проявили себя родственники — братья Александра, племянники, сестра и брат Ольги. Они и сами подпали под жесточайший пресс, но не отступились. Не отреклись. Дочь Тамару исключили из комсомола и уволили с работы. Та же участь постигла и сына Валерия, жившего в Ульяновске и бывшего к тому времени капитаном милиции. Он был добросовестным сотрудником, имел хорошие перспективы по службе, был представлен к правительственной награде. Его предупредили, что если он не порвёт отношений с отцом, ему грозят неприятности. И Валерий сделал свой выбор. Жизнь ему пришлось начинать наново, но совесть его осталась чиста. Были неприятности на работе и у Николая, и у Алексея. Но серьёзнее всех, не считая самого Александра, пострадал брат Василий.