«Впервые о „Зияющих высотах“, — вспоминал Митрохин в беседе с Зиновьевым, — я узнал от Мераба Мамардашвили, когда отдыхал у его родственницы в Пицунде. Причём говорил он с раздражением и упрёками в твой адрес. По его словам, в главных героях книги („социолог“, „претендент“, „мыслитель“, „мазила“ и др.) легко угадываются реальные люди — это близкие тебе коллеги, друзья. И разговоры, которые они ведут, довольно точно воспроизводят реальные встречи и застолья. В книге немало и отдельных характеристик внешности, манеры одеваться, говорить, напоминающих наших знакомых. <…> А поскольку эти персонажи обычно довольно критически высказываются об уродливых порядках, царящих в Ибанске (которые ассоциируются с советскими), а их поведение не отличается особыми добродетелями, то нетрудно было предположить, что партийные и кэгебешные начальники воспримут эту книгу как неоспоримое свидетельство того, что у них под боком назревает едва ли не идеологический заговор, и с пристрастием будут доискиваться, кто является реальным прототипом того или иного литературного героя, действительно ли этот прототип придерживается зловредных „подрывных“ идей.

Так и случилось. Как мне рассказывали, многих из таких потенциальных подозреваемых вызывали в ЦК КПСС и настойчиво пытались выяснить, кто такой „претендент“, „мыслитель“ или, скажем, „болтун“ и „клеветник“. Особенно забавно было с „социологом“. Как человек с бородой, в нашей среде тогда редкой, он у тебя внешне похож то ли на Ю. Замошкина, то ли на Б. Грушина, и компетентные органы ломали голову — кто же он на самом деле. <…> Ю. Ф. Карякин даже рассказывал, что, возмущённый намёками на его связь с КГБ, он ночью помчался к тебе домой, чтобы устроить шумную разборку, но, в конце концов, передумал. Кстати сказать, именно он попытался внятно объяснить эту особенность романа: „Зиновьев, перешагнувший через такие препятствия, был, прежде всего, озабочен тем, чтобы выстроить жёсткую систему типажей, и считал, что он вправе не замечать всех этих мелочей“»^[417]. Карякин, действительно, приходил потом специально к Зиновьеву, но уже не для разборок, а с серьёзным и искренним разговором, взволнованным и, как бывало у Юрия Фёдоровича, временами восторженным: «После этой книги жить невозможно, — почти плакал он. — Что ты с нами сделал?»^[418] Зиновьев не забудет той встречи. 31 мая 1990 года он подпишет гостю из Москвы одну из своих книжек словами, которыми даром не бросался: «Юре Карякину с любовью!»^[419]

Интеллектуалы Ибанска мрачно супились. В письме Микитянской Зиновьев сетовал: «Общая ситуация здесь тягостная, Вы знаете. Но главное её проявление — состояние и поведение людей. Не осталось никаких иллюзий, надежд, перспектив. Конечно, одиночки типа Гинзбурга, Орлова, Буковского и т. п. появлялись и будут появляться, но они скорее суть проявление отчаяния, чем общественной тенденции. И к тому же это явления не в области культуры, а вне её и даже в конфликте с ней. Нам известно, что книгу знают уже в писательских, художнических и артистических кругах, но ведут себя все (даже знающие меня лично) так, как будто бы я вообще не существую. Поймите меня правильно, даже те, кто выказывает положительные оценки, в глубине души раздражены фактом появления книги и не могут этого скрыть. Странно, наше оппозиционное, либеральное, прогрессивное и т. п. общество предпочитает, чтобы „оплеухи“ нашему строю жизни не заключали в себе ничего, кроме самого факта „оплеухи“, и чтобы давали их недоучившиеся студенты, неудавшиеся учёные, не имеющие успеха художники и т. п.»^[420]

А чего он хотел? Ведь «оплеухи» от него получили не только заибан с заперангами, братия и ООН, но и весь цвет национальной фронды, окопавшийся в «Театре на Ибанке», прославленные шестидесятники, претендовавшие быть совестью нации. А он писал: «Суть Ибанки <…> состоит в том, что в качестве декабристов начинают воображать тех, кто ставит разрешённую начальством пьесу о декабристах, предварительно обсудив постановку на братсобрании (партсобрании. — П. Ф.) и заручившись одобрением высших идеологических инстанций. А зрители расценивают эту пьесу и своё участие в её просмотре как участие в восстании. Это — явление в рамках ибанской официальности, желающее, чтобы его воспринимали как нечто выходящее за эти рамки, но не желающее из-за этого страдать и лишаться благ жизни»^[421]. И после этих слов он ждал от них дружеских рукопожатий?

Не ждал. Он не был шестидесятником. Но со многими из них общался, был в дружеских отношениях. Они слушали его, восхищались им, учились у него и — сторонились. Не отстранялись, а естественным образом оказывались в стороне. Не чуждались, но чувствовали в нём чуждость. Они шли вместе, но не были спутниками. Их либеральная идеология представлялась ему слабой, безвольной. А он был бунтарь. Анархист. Политические действия его не устраивали. Он предпочитал более радикальные средства. Бунт. Он мог позволить себе в дни похорон Сталина в самом центре Москвы, у подножия памятника Юрию Долгорукому кричать: «Люди, кому вы поклоняетесь? Этому идолу Сталину? Люди, у вас глаз нет!» А они тащили его прочь: «Заткните ему рот варежкой!» Он был старше, видел войну, имел мужество. Они на войну не успели и героически о том сожалели. Их мужество было взято взаймы. Он рисковал жизнью, они пели песни о риске.

«Возьмёмся за руки, друзья» — девиз «шестидесятников» — не для него. Он привык быть один. Он ценил своё одиночество. Он им дорожил. Он его отстаивал и утверждал. Он готов был за него платить. Готов был «пропасть поодиночке». А им нужна была эта сцепка. Нужны были опоры. И они хватали за руки всех, кто мог быть опорой, — Зиновьева, Солженицына, Твардовского, Неизвестного, Любимова, Сахарова, Григоренко.

Он не отдёргивал рук. Он понимал их возможности. Он отдавал должное их усилиям и достижениям. Признавал их вклад в смягчение общественной атмосферы. В создание в стране более гуманной среды. В нравственное оздоровление. В культуру. Но он не мог вступить в их хоровод, который, как он видел, кружил вокруг абстрактных идей, тогда как жизнь требовала конкретных действий. Требовала дела. Пришедшие на смену шестидесятникам диссиденты 70-х были ему ближе. Они тоже готовы были «пропасть поодиночке». И пропадали. Ни один из «шестидесятников» не пропал. Он не питал в отношении них никаких иллюзий. И всё же, хотя он и был не с ними, но — на их стороне. И они долго ещё считали его своим. Вплоть до «Зияющих высот». (А некоторые — до горбачёвской «перестройки».) А он шёл своим путём. У него была своя миссия восхождения. Лишь на время их дороги сошлись вместе.

Диссиденты восприняли «Зияющие высоты» с большим сочувствием, но и их реакция была неоднородной. «Резко отрицательно отнёсся к книге А. Сахаров, — вспоминал Зиновьев. — В интервью какой-то французской газете (или журналу) он назвал мою книгу декадентской. Из окружения Сахарова обо мне стали распространять слух, будто я экстремист. Западные журналисты мне не раз говорили, будто у Сахарова их предостерегали от посещения Зиновьева. При встрече на вечере у С. Каллистратовой Сахаров не обмолвился со мной ни единым словом, хотя мы сидели рядом. Очень странно отнёсся к книге В. Турчин. Он лишь высказал удивление, хотя я с ним был знаком до этого и имел дружеские отношения»^[422].

Стали появляться отклики в прессе — как в русскоязычной, так и европейской: во Франции, в Италии, в Швейцарии, в Англии, в США.

«Это нечто новое и заветное в русской литературе», — восклицал итальянский критик Пьетро Зветеремих, предваряя публикацию отдельных глав из «Зияющих высот» на страницах февральского выпуска римского журнала «L’Espresso».

Александр Некрич в «The New York Review of Books» от 14 апреля писал: «В традициях Гоббса, Вольтера, Свифта, Джорджа Оруэлла, Анатоля Франса и Михаила Салтыкова-Щедрина, великого русского сатирика прошлого века, Зиновьев написал жестокую сатиру на современное закрытое общество, очень напоминающее советское общество. На самом деле его книга представляет глубокое социологическое исследование того типа общества, который обнаруживается в Советском Союзе. Зиновьев проявляется в этой книге также в качестве блистательного аналитика современного общества вообще, представляя собственные оригинальные идеи в области государственного устройства, идеологии, морали и права. Его книга не только актуальна, но и ценна равно как для специалистов, так и для читателей вообще <…> В ближайшие два или три года книги Зиновьева будут, предсказываю я, прочитаны миллионами. Политические лидеры, историки и философы много выиграют при внимательном чтении этой книги, которая представляет собой наиболее важное исследование советского общества и схожих с ним закрытых обществ, появившихся после Второй мировой войны»^[423].