На следующий день, 20 января 1977 года, вышел законный приказ об увольнении.

Паршивую овцу из стада вон! Ну, не овцу, телёнка, — какая разница! — вон!!!

И стою я перед строем,

Скажем прямо, не героем.

Политрук прочесть спешит,

Перепутав падежи,

Все спряженья и склоненья,

Про мои про преступленья.

Плохо койку заправлял.

В «молоко» в мишень стрелял.

И шагал не с той ноги.

И не чистил сапоги.

И газеты не читал.

На уроках нагло спал.

В час тяжёлый над страной

«Флиртовал» с чужой женой.

А по чьей вине уплыла

Из каптёрки пачка мыла?!

Преступлений всех не счесть.

Опозорил части честь.

Но всему придёт финал.

И теперь — под трибунал!

Что стоишь, молчишь, как пень?!

Снять значки! Долой ремень!

Мне ж как будто наплевать.

Будто мне не привыкать.

Больше вышки не дадут.

Дальше фронта не пошлют^[402].

Эту часть сочинённой им в УВАШП «Баллады о неудавшемся лётчике» Зиновьев реконструировал как раз в дни, когда над ним шёл процесс расправы. Пожалуй, её строки точнее всего передают его психологическое состояние той поры. И готовность ко всему.

Шепчет в щёлку часовой:

Собирайся! За тобой!

Вот лишь подпись подрисую,

Сапоги переобую,

И уйду отсюда прочь

Навсегда куда-то в ночь^[403].

Но как бы ни хотели власти сделать всё по-будничному тихо, с ним уже нельзя было так поступить. К тому же он теперь не был ничем связан. Телёнок бодался как мог. О своём увольнении он сообщил западным журналистам, подчеркнув, что его изгнание из института напрямую связано с публикацией «Зияющих высот». Он обратился к своим западным коллегам с призывом поднимать эту тему во всех беседах с представителями советской науки и власти. Европейская пресса — парижская «Figaro», мюнхенская «Süddeutsche Zeitung» и др. — опубликовали соответствующую информацию. «Голоса» озвучили её в эфире. Гласность была единственной формой защиты в сложившихся обстоятельствах.

А жернов расправы продолжал своё вращение.

Академия наук СССР вошла в Президиум Верховного Совета СССР с представлением о лишении Зиновьева правительственных наград, в том числе боевых, «за его злостную антисоветскую деятельность». 27 января представление было рассмотрено на совещании у заместителя Председателя Президиума Верховного Совета СССР тов. Баркаускаса А. С. «Совещание признало необходимым внести на рассмотрение Президиума Верховного Совета СССР предложение о лишении Зиновьева А. А. наград за совершение порочащих поступков». 1 февраля проект соответствующего указа был направлен в Президиум Верховного Совета СССР^[404].

3 февраля навсегда умолк телефон^[405].

4 февраля Президиум Высшей аттестационной комиссии при Совете министров СССР рассмотрел ходатайство специализированного совета при Институте философии АН СССР о лишении Зиновьева учёных степеней кандидата и доктора философских наук. Решение его было предсказуемым: «1. За совершение антипатриотических действий, несовместимых со званием советского учёного, в соответствии с п. 104 „Положения о порядке присвоения учёных степеней и присвоения учёных званий“ лишить Зиновьева А. А. учёной степени кандидата философских наук (диплом МФС № 000566), учёной степени доктора философских наук (диплом МФС № 000051), учёного звания старшего научного сотрудника (аттестат МСИ № 002392), учёного звания профессор (аттестат МИР № 006992). 2. Дипломы и аттестаты Зиновьева А. А., перечисленные в п. 1, считать недействительными и подлежащими сдаче в ВАК СССР»^[406]. Особенно трогателен пункт 2 решения ВАК. Как там в «Зияющих высотах», в последнем пункте Инструкции о Смерти? «Уходя, забери урну со своим прахом с собой». В данном случае — сдай урну со своим прахом в колумбарий. Они что, всерьёз думают, что он понесёт сдавать им свои дипломы?

Впрочем, не до смеха.

Начальник отдела кадров Института философии сообщает председателю Севастопольского райисполкома г. Москвы В. П. Щелкунову: «Доводим до Вашего сведения, что бывший сотрудник нашего Института ЗИНОВЬЕВ А. А., проживающий по адресу: ул. Кедрова, д. 13, корп. 1, кв. 49, решением ВАК при СМ СССР от 4.02.77 года лишён учёных степеней доктора и кандидата философских наук и, таким образом, не пользуется льготами, предоставляемыми научным работникам в соответствии с Постановлением ВЦП К и СП К от 1930 года „О праве на дополнительную жилую площадь“»^[407].

Его с семьёй снимают с медицинского учёта в академической поликлинике.

Похоже, в своей тупой и злобной мести возглавляемые заибаном ибанцы и подибанцы готовы стереть его в порошок. 4 февраля в присутствии Ю. А. Левады и А. М. Фединой он составляет завещание: «Я, Зиновьев Александр Александрович, предоставляю моей жене Зиновьевой Ольге Мироновне неограниченное право распоряжаться изданием и использованием моих сочинений за пределами СССР, а также получать и использовать по своему усмотрению причитающиеся за это мне гонорары»^[408]. Не напрасная предосторожность. Практика «случайных» смертей диссидентов, «несчастных случаев» и «хулиганских нападений» уже вошла в обиход соответствующих структур.

17 февраля он передаёт западным журналистам письмо, в котором заявляет о невозможности продолжения своей работы в СССР по специальности «Логика». «Единственный выход в этой ситуации, — говорится в заключение письма, — я вижу в возможности предоставить мне визу для выезда на работу за рубеж»^[409].

Некоторое время спустя — «в ответ» — из Севастопольского райисполкома приходит повестка — приглашение на собеседование. По какому вопросу, не указано. На приём, прихватив с собой Полину, отправляется Ольга, опасающаяся провокации в отношении мужа.

«В большом кабинете чиновник сидел, отгородившись от нас большим канцелярским столом, — вспоминает она, — с лицом, отразившим оторопь, т. к. по идее должен был прийти Александр Зиновьев, а пришла я с Полинкой.

— Здравствуйте, я пришла по Вашему приглашению. (В ответ молчаливый кивок.) Я, пожалуй, сяду, коли Вы не предлагаете.

— Но должен был прийти Ваш муж.

— Он занят.

— И чем же это он занят? Он ведь безработный! (саркастически).

— Что Вы, у него много дел. Книги, статьи…

— И где же это он работает?

— Дома.

— А Вы знаете, что по советскому законодательству он тунеядец?

— Неужели? Человек провоевал всю Великую Отечественную войну, проработал в МГУ и Академии наук, только трудовой стаж 27 лет, — и вдруг „тунеядец“?

— Ну, ведь он сейчас официально нигде не числится. А у нас в Советском Союзе все должны работать. У меня есть интересное для него предложение по трудоустройству. Вот, он может поехать в Новосибирск, работать лаборантом…