На следующий день вывесили приказ директора об увольнении Зиновьева с работы. Он отреагировал тут же. Сделал соответствующее заявление для западной прессы. Дело в том, что, по советским законам, нельзя было просто так, без каких-либо оснований профессионального характера уволить с работы научного сотрудника. Требовалось соблюдение целого ряда процедур. В частности, проведение конкурса и решение Учёного совета. Конечно, организовать эти процедуры не составляло большого труда для дирекции института, но в пылу борьбы, в стремлении проявить рвение перед кураторами из ЦК, про закон забыли, или решили, что ситуация столь экстраординарная, что можно пренебречь протоколом. Как бы то ни было, увольнение Зиновьева было незаконно. Да и Учёный совет ИФ АН не имел полномочий лишать его учёных степеней и званий. Он, как член экспертного совета ВАК, знал это как никто другой. Это он и сообщил журналистам.
Советское руководство, не так давно заявившее курс на разрядку международной напряжённости, не желало лишний раз мараться по пустякам. Решено было скандал замять в зародыше. По закону, так по закону! Без проблем. Мы же цивилизованные люди! Последовал звонок из ЦК, и приказ об увольнении был отменён. Это была крохотная, но всё же победа, дававшая надежду на возможность сопротивления.
Ещё один телёнок надумал бодаться с дубом.
Дуб зашелестел. Ибанская «Святейшая Инквизиция» дала делу ход. Из ВАКа пришли соответствующие разъяснения. 23 декабря Учёный совет ИФ АН снова рассмотрел дело Зиновьева и принял решение ходатайствовать перед ВАКом о лишении Зиновьева научных степеней и звания. Так-то!
К 19 января 1977-го прочую необходимую бумажную работу также исполнили. Заседание Учёного совета, состоявшееся в этот день, было намеренно деловым, без каких-либо следов экстраординарности. На повестку дня было поставлено обсуждение нескольких монографий и сборников. В частности Е. Д. Морджинская представляла коллективный труд «XXV съезд об актуальных проблемах идеологической борьбы», Б. В. Богданов — «Марксистская философия в XIX веке», А. Д. Урсул — «Кибернетика и диалектика», А. С. Богомолов — «Кант и кантианцы. Критические очерки одной философской традиции», Н. И. Степанов — монографию Л. В. Баженова «Строение и функции естественно-научной теории»[392]. Лишь после этого предполагалось проведение конкурса по избранию на новый срок. Оглашая рабочую повестку, директор института Б. С. Украинцев постарался придать этому пункту самый обычный, чуть ли не рутинный вид. «Мы уже начали эту работу по избранию на должности на новый срок, — сказал он, — но наше внимание было обращено на то, что нужно активизировать эту работу — очень медленно это делается»[393]. Действительно, последний раз Зиновьев проходил конкурс осенью 1970 (тогда за него проголосовало 15 человек из 15 голосовавших)[394]. Ничего особенного. Жизнь идёт своим чередом.
Заседание началось с «приятного сообщения», которое сделал секретарь Учёного совета А. И. Арнольдов: «Многоуважаемые члены учёного совета! Сегодня нашему товарищу, В. С. Семёнову (тому самому, что вместе с Ойзерманом и Ильенковым входил в парткомиссию, разбиравшую летний инцидент. — П. Ф.) исполнилось 50 лет — возраст самый чудесный, полный творческого энтузиазма. Для того чтобы не задерживать внимания Учёного совета, разрешите зачитать адрес юбиляру от коллектива сектора (читает адрес). Кроме того, к нам поступил адрес от коллектива Института марксизма-ленинизма. Поступил также адрес из Алма-Атинского педагогического института, с такими же тёплыми и добрыми поздравлениями юбиляру. Разрешите пожелать нашему дорогому юбиляру здоровья и дальнейших творческих успехов»[395]. После приветственных аплодисментов растроганный юбиляр взволнованно отвечал: «Дорогие друзья! Товарищи! Всем Вам большое спасибо. Вся моя научная жизнь связана с Институтом философии. Здесь закончена моя аспирантура, защищена кандидатская диссертация, затем докторская. Вообще, вся жизнь моя связана с коллективом института, который показал пример того, как нужно работать, потому что здесь работают замечательные товарищи и я всегда чувствовал их поддержку. Всегда было очень приятно вместе работать и вместе с тем чувствовать большую ответственность, потому что видел, что люди тебя обгоняют, и хочется не отстать. Я надеюсь, что ещё многие годы мы будем работать вместе. И я очень благодарен этому замечательному коллективу — коллективу Института философии»[396].
Как-то невольно вспоминаются здесь слова О. М. Зиновьевой: «Незабываемым и саднящим душу останется период страшной пустоты, безлюдья и умершего, а потом и вовсе отключённого телефона в период с конца августа 1976 года по февраль 1977-го…»[397]
Все в умилении хлопают в ладоши. Украинцев с напускной строгостью по-доброму шутит: «Помимо личной ответственности, на Владимире Сергеевиче лежит ответственность за сектор; так что ответственность Ваша возрастает и ко дню Вашего 60-летия мы со всей строгостью будем с Вас спрашивать»[398]. Одобрительные улыбки, кивки. Просто идиллия! Какая «инквизиция»? О чём вы? Здесь одни «товарищи учёные». Сидим, никого не трогаем, примус починяем. То бишь наукой занимаемся. Ну и организационные вопросы, само собой, решаем. По мере надобности.
С Зиновьевым расправились в рабочем порядке. Заслушали протокол заседания сектора и без долгих обсуждений — а чего обсуждать-то? — приступили к голосованию. Хотели поскорей от него отделаться? Не терпелось вычеркнуть его из своей жизни? Избавиться от наваждения?
Пока шёл подсчёт голосов, хотя можно было и не считать, и без того результат был известен, Украинцев поделился ещё одной заботой: «У нас нехорошо получилось. В своё время Учёный совет принял постановление об утверждении серии работ, в том числе работы Ойзермана. Затем эти события с работой Зиновьева, а мы уже оформили эту работу. Но я начал ещё раз смотреть работу Ойзермана и поручил товарищу Мотрошиловой о ней доложить. Она знала, что у Ойзермана целые страницы цитат из Зиновьева. Она это знала, но не доложила. Когда я их вызвал, она вела себя агрессивно. Работы я не читал и просил Юрия Владимировича об этом доложить, но на всякий случай мы просмотрели серию, и там оказалось три ссылки и одна благодарность Зиновьеву. В общем, я посоветовался с руководством Академии, с Петром Николаевичем (Федосеевым. — П. Ф.) и мы пришли к выводу, что эту работу нельзя представить на премию, и работа была отозвана. Я прошу отменить постановление о представлении работы. Мы представим наших авторов по другим работам, но эту работу нельзя представлять. Это не их вина, они не знали, что Зиновьев так относится, но так получилось»[399]. Постановили: «Отменить решение Учёного совета от 1 декабря 1976 г. О выдвижении серии трудов „Диалектический материализм и современное естествознание“ на Государственную премию СССР и об отмене решения Учёного совета от 9 декабря 1976 г. О выдвижении монографии чл. — корр. АН СССР Ойзермана Т. И. „Проблема историко-философской науки“ на Государственную премию СССР»[400]. Из-за какого-то одного клеветника невинно пострадало столько честных ибанцев!
Наконец сделала своё дело счётная комиссия. Три доктора философских наук исправно потрудились: «За избрание Зиновьева на новый срок на должность старшего научного сотрудника подано 23 бюллетеня: голосов „за“ — нет, „против“ — 23, недействительных бюллетеней — нет. Таким образом, единогласно не аттестуется Зиновьев на должность старшего научного сотрудника»[401].
Контрольный выстрел — утверждение результатов голосования. Возражений нет. Протокол подписан. Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит. Заседание закрыто.
Уставшие, но довольные ибанцы разбегаются по своим норам.
Архивные документы сохранили имена «товарищей учёных», единодушно бездушно и малодушно предавших своего коллегу, но вряд ли их мёртвые души достойны того, чтобы остаться в «ревизской сказке» русской Истории. Рядом с именем Александра Зиновьева.
