Неужели всё это не сон?

Но не только он держал в руках свою Книгу. «Товарищи» тоже внимательно Её изучали. Что ещё за напасть? Их эксперты, которых приглашали когда-то прочитать и оценить те куски рукописи, что оперативным путём попали в их руки, заверили их тогда, что ничего особенного в этом тексте нет. Написано сбивчиво, скучно, путано. Непрофессионально. Никто это никогда не издаст. Но что ж тогда на Западе так ухватились за эту «белиберду»? Там не такие уж дураки, чтобы непонятно что превозносить. Вон, ярый антисоветчик Геллер что пишет: «Советская литература нескольких последних лет достигла зрелости, на которую трудно было надеяться после полувека Советской власти. Внутреннее освобождение талантливейших писателей родило „вторую литературу“, имеющую очень мало общего с официальной литературой. Книги Александра Солженицына, Андрея Синявского, Владимира Максимова, Аркадия Белинкова, которых заставили покинуть страну, книги Владимира Войновича „Приключения Чонкина“ и „Иванькиада“, „Верный Руслан“ Георгия Владимова, „Демобилизация“ Владимира Корнилова, мемуары Льва Копелева „Хранить вечно“ — писателей, продолжающих жить и писать в СССР, помогли понять характер советского режима, суть советского общества. Но даже рядом с этими книгами „Зияющие высоты“ — явление особое. Книга Александра Зиновьева „Суммум советикум“ — анализ советской системы как явления не только русского, но универсального. Я не сомневаюсь, что вскоре „Зияющие высоты“ начнут цитировать по самым разным поводам, настолько глубоко и тонко понял автор самые разные стороны советской структуры»^[381]. Нужно читать. Вчитываться. Перечитывать.

И читали. Вчитывались. Перечитывали. Отмечали карандашом. Выписывали. И чем дальше, тем становилось яснее, что оставлять это без последствий нельзя. Нужно пресечь. Наказать. Дать по шапке. А то, видишь ли, живёт в четырёхкомнатной квартире, работает в трёх местах, зашибает деньгу и ещё недоволен. Грязью всех поливает. Всё оплёвывает. Страна его вырастила, выучила, дала работу. А он — «Ибанск»! Обиделся, в членкоры его не избрали! А то, что докторскую защитил, получил профессора — это ерунда? И, между прочим, выдвигали же. Ну, не выбрали, так ведь не тебя одного. Но заметили, признали достойным! Книжек, вон, сколько тебе наиздавали. И за границей, между прочим. Надо ещё посмотреть, как это так получилось. Официально никто добро не давал. В былые годы можно было уже за одно это схлопотать. Коллеги его дискредитируют, оказывается! Так, может быть, не просто так. И не дискредитируют, а конструктивно критикуют. Он что же, всех умнее, один в логике разбирается, а все прочие — так себе, профаны безграмотные? Надо уметь принимать критику. Госпремию не дали. Ай-ай-ай! Вот беда! «Не был даже допущен до последнего тура „конкурса“». Какая несправедливость! Потерпи, заслужи. Добро бы с голоду умирал. Ничего, узнаешь скоро, как тебе «плохо» жилось. За границу не выпускают! А в Сибирь не хочешь?

В институте ждали указаний сверху, мялись. Вызывали на парткомиссию. Он не пошёл. По поручению партбюро с ним, «по старой дружбе», переговорил Ильенков. В разговоре «Зиновьев подтвердил, что он действительно давал интервью иностранным корреспондентам и сделал это вполне сознательно»^[382]. На основе их беседы составили протокол комиссии. Представили в партгруппу сектора. В заключении комиссии было отмечено, что «заявление Зиновьева ставит его вне партии»^[383]. Кроме того, обращалось внимание на то, что уже три месяца Зиновьев не платит партвзносы.

3 ноября состоялось партсобрание сектора, на котором предполагалось обсудить персональное дело Зиновьева. Он опять не пришёл. Собравшиеся, в составе Субботина, Рузавина, Таванца, Смирнова, высказали единодушное осуждение действий Зиновьева. Решено было вновь вызвать его на партийное собрание группы через две недели, 17 ноября. Его, как и предыдущее, Зиновьев игнорировал. Секретарь парторганизации Субботин, сообщил собравшимся, «что, несмотря на вторичное письменное приглашение с уведомлением, чл. КПСС Зиновьев на разбор его персонального дела не явился. Однако в этот день и в это же время он присутствовал в институте и получил зарплату»^[384]. Приняли решение: «Перенести обсуждение персонального дела чл. КПСС Зиновьева А. А. на 24 ноября 1976 г. Поручить т. Субботину послать т. Зиновьеву письменное приглашение с уведомлением»^[385]. Но и 24 ноября — та же история. Субботин сообщил, «что, несмотря на приглашение в третий раз, Зиновьев на собрание не явился. Учитывая результаты обсуждения и обмена мнениями, состоявшимся 3 ноября, он внёс предложение исключить Зиновьева А. А. из членов КПСС, т. к. он перестал платить партвзносы, дал лживую информацию зарубежной прессе, трижды не являлся на собрание на обсуждение его личного дела и сдал свой партбилет»^[386]. Затем выступили Таванец, Смирнов, Рузавин. Постановили: «За дачу лживой, антипатриотической информации буржуазной прессе, отказ платить членские взносы и отказ от партийного билета Зиновьева А. А. из членов КПСС исключить». Принято единогласно^[387].

Уверенность пришла к коммунистам сектора логики в связи с тем, что наконец-то наверху тоже определились с отщепенцем. 15 ноября в ЦК КПСС была подана информационная записка КГБ СССР о книге А. А. Зиновьева «Зияющие высоты» с рекомендацией принять в отношении него партийные и организационные меры. Руководство института и руководитель парторганизации были поставлены в известность и предприняли соответствующие шаги.

2 декабря прошло партийное собрание института. Книгу, естественно, никто не читал, но осудили решительно и безоговорочно. Припомнили опыт проработки Пастернака. Говорили принципиально, по-партийному. Требовали исключить из партии. Уволить из института. Лишить учёных степеней и званий. Предать суду. Собрание проходило в присутствии заместителя заведующего отделом науки ЦК КПСС Н. В. Пилипенко.

Сам он на собрании не присутствовал. Он знал обо всём наперёд. Он описал это уже в «Записках ночного сторожа»: «Выражая волю руководимого им народа, начальство заявляет, что слова отщепенца — злобная клевета. Народ всенародно одобряет заявление родного начальства и клеймит отщепенца, требуя принять суровые меры и очистить наше и без того здоровое общество от такого выродка. Некоторые требуют выгнать вон. Но их меньшинство. Большинство же требует посадить отщепенца. А выгнать — всё равно что высшую награду дать. Куда выгнать? На Запад? На Запад мы и сами за милую душу отщепились бы. Нет, ни в коем случае. Сажать надо. Давно пора, а то распустились. Наиболее преданные делу ибанцы требуют поставить отщепенца к стенке, чтобы для других был воспитательный пример. И гуманнее к тому же. И поставили бы, да время не то. Рано ещё»^[388]. Рукопись «Записок» потерялась где-то по дороге на Запад, так, может, она оказалась в руках «начальства», которое, недолго думая, воспользовалось ими в качестве руководства к действию — его идеи всегда охотно подворовывали?

В итоге постановили: «Исключить Зиновьева А. А. из членов КПСС, ходатайствовать перед ВАК СССР и Президиумом АН СССР о лишении Зиновьева А. А. учёного звания профессора и учёного звания старшего научного сотрудника за антипатриотические действия, несовместимые со званием советского учёного»^[389]. Сразу же после собрания состоялось заседание Учёного совета института. В результате тайного голосования 25 голосами членов Учёного совета из 25 присутствовавших было утверждено решение: «Лишить учёных званий „старший научный сотрудник“ и „профессор“ Зиновьева А. А. за антипатриотические действия, несовместимые со званием советского учёного»^[390].

«Итак, я — Отщепенец. Это моя официальная кличка. Что такое отщепенец? Точное определение знает только начальство. Я могу дать лишь примерное описание. Отщепенец — это ибанец, который набрался наглости публично высказать своё мнение, не согласующееся с мнением начальства, а значит — и с мнением всего остального ибанского народа, ибо ибанское начальство только тем и занимается, что выражает думы и чаяния ибанского народа»^[391].