Порывались многолетние связи. На глазах умирали дружеские отношения. Многие ещё в июне, сразу после того, как он выступил с протестом, поспешили сообщить ему, что не считают далее возможным поддерживать с ним отношения. Между ним и коллективом, в котором он прожил двадцать лет, стремительно воздвигалась стена отчуждения и страха. Ещё никаких репрессивных директив сверху в институт не поступало, а большинство уже поспешило от него откреститься. И ведь это были не худшие, как казалось, люди. В известном смысле слова, духовная элита советского общества. Эта чудовищная трусость коллег удручала более всего. Он не был удивлён или озадачен ею. Он всё знал наперёд, но от этого было не легче. Одна Ася Федина продолжала открыто общаться с ним. Она оказалась настоящим Другом.
20 сентября Кристина Местр привезла Книгу в Москву. Он наконец держал Её в руках. В это было трудно поверить. Вот чему стоило удивляться! И радоваться. Он не мог оторваться от Неё. Как ребёнок, неожиданно получивший подарок, о котором долго мечтал. Он всё время брал Её в руки. Поглаживал. Листал. Вдыхал запах типографской краски. Какая толстая! И тяжёлая! Отменный «кирпич»! 560 страниц! Таких толстенных книжек у него ещё не было. Шрифт мелкий, убористый. Печать чёткая. И формат большой. Строк на листе в два раза больше, чем в обычной советской книжке. То есть в пересчёте на наш стандарт более тысячи страниц выходит! Ого!
Бумага плотная, белая, совсем не такая, как у нас. И обложка — глянцевая. Мягкая, но плотная. Вверху крупно, чёрными буквами: «АЛЕКСАНДР ЗИНОВЬЕВ». Ниже ещё крупнее, красно-коричневым цветом «ЗИЯЮЩИЕ ВЫСОТЫ». Под названием — репродукция его картины. Над проступающими из мрака и черноты бордовыми силуэтами многоэтажек, во тьме ночи, заполняя собой всё небо, весь в болотной тине облаков навис над городом жуткий трупно-белёсый монстр. Гигантская харя. Отвратительная и тупая. Щерит гнилую пасть. Злобно, жадно, ненасытно пучит круглые пустые глаза. Что-то, кого-то напоминает. Истлевший череп Ильича? Призрак изма?
А на задней обложке — он, собственной персоной. Фотография любительская. Чёрно-белая. Слегка не в фокусе, передержанная. Во всю страницу. Снят в полный рост. В плаще с поднятым воротником. Брюки — дудочкой. Ботинки — начищены. Вид пижонский. Вид шпионский. Правая рука в кармане (держит пистолет?). В левой — портфельчик (с секретными материалами?). В каком-то странном месте. Угол здания. Косой и неровный. На стене, за левым плечом, — вывеска: «СССР. Министерство высшего образования. Московский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени (ордена воспроизведены в правом и левом верхнем углах доски) Государственный университет имени М. В. Ломоносова. Философский факультет». Все строки разными шрифтами и разным размером. За углом — непонятный проходной двор. Грязный, бесформенный, пустой. Возле деревянной сараюшки виднеется детская коляска. Кривая пожарная лестница без ступенек. Забор. Лужа. Он — то ли позирует (судя по всему), то ли прячется за этим углом (очень похоже). Сбежавший с собственной лекции профессор. Джеймс Бонд из нашего двора.
На корешке смешная опечатка: «Зыяющие высоты».
И здесь же, на отвороте обложки — первая рецензия: «Каждое общество, рано или поздно, рождает своего Свифта; забившись в один из сотов общественного улья, укрывшись в потёмках, он, однако, не упускает ни единого из внезапных поворотов, сотрясающих исполинскую машину. Нет, он не приносит ни благих вестей, ни спасительных теорий, он даже не жалит, он плетёт свой кокон в теле врага, приноравливается к нему и, в конце концов, воспроизводит его, прикидываясь его подобием.
Таким нам видится автор этой удивительной книги — философ, москвич, известный за границей несколькими работами по формальной логике; но, оставляя логику, как некогда Свифт — богословие, он предлагает нам теперь самое фундаментальное сатирико-социологическое исследование советского общества. Этот гибрид, в котором есть нечто и от бурлескной эпопеи, и от платоновского диалога, представляет собою систематическое описание Страны Советов, выведенной под именем Ибанска. Кажется, будто все предшественники оставили здесь свой знак и след: Платон и Ионеско, Фонвизин и Хармс, моралистическая ода XVIII века и многомерная логика XX… Было бы упрощением видеть в этой книге ещё одну антиутопию наподобие замятинской. Или, вернее сказать, это было бы непозволительным ограничением. Если пытаться определить жанр книги, то лучше говорить именно о бурлескной эпопее, дарвиновской эпопее навыворот, в которой происходит систематический отбор посредственностей. Какой дотошный логик из мира Кафки „запрограммировал“ на бесчисленных перфокартах этот непреложный кодекс законов антиджунглей? Параграфы его настолько действенны, насколько слова, за которыми они прячутся, должны быть строго бездейственны. Ибо гусеницы здесь никогда не вылупляются из яичек. Всё остаётся зачаточным, личиночным, незрелым, заключённым в дырявую клетку посредственности.
Враг, единственный подлинный враг — это новатор, творец, и потому автор этой гигантской притчи, в свою очередь, прячется в удивительном словесном коконе. Акт подражания в Ибанске замещает акт творения, почитающегося самым страшным среди злодейств. Повсюду главное дело оттесняется на задний план в пользу второстепенного или третьестепенного; так, управление любой человеческой деятельностью и надзор за нею становятся намного важнее самой этой деятельности.
Тревожные и нестерпимо тревожащие страницы вплетены в этот словесный кокон, где автор последовательно исчерпывает все повествовательные возможности (широта диапазона — от исповеди во сне до бурлескного диалога, от эпопеи до псевдофилософских споров, от непристойностей до лирики и от лирики до абсурда). Страшные эпизоды, вроде самоубийственной атаки штрафного батальона, истребляемого и с фронта, и с тыла в попытке захватить никому не нужную высоту, располагаются в уголках и складках пещеры, в которую автор заключил особую версию человеческих желаний — порабощённых и утолённых тоталитарным режимом.
Под „прозрачными“ (как в комедии XVIII века) псевдонимами угадываются Солженицын (Правдец), Евтушенко (Распашонка), Синявский (Двурушник), Галич (Певец), некоторые советские философы и, в первую очередь, скульптор Неизвестный (Мазила) — настоящий сократический герой этого долгого диалога, тянущегося под сенью Системы. Решительный пессимист, Зиновьев неизменно помещает себя внутрь Системы, которая, в его представлении, скорее разрастается, чем атрофируется. Законы Ибанска скоро будут нашими законами, а впрочем — они уже наши!..
И всё же, пробираясь по лабиринту этого нового платоновского Государства, читатель убедится, что гнетущий этот лабиринт есть, в то же время, избавительный переход и что беспощадная ясность и острота взора подарила Советскому Союзу нового, своего Щедрина»[379].
Свифт! Платон! Фонвизин! Замятин! Хармс! Ионеско! Кафка! Щедрин!
И это всё о нём!
Не-ве-ро-ят-но!
А ещё есть биографическая справка. Тоже на отвороте обложки. Сзади, там, где фотография. С перечислением его основных трудов по логике, изданных в СССР и за рубежом. Сказано и про то, как его притесняют: «Хотя ссылки на работы Зиновьева никогда не поощрялись, а скорее наоборот, его влияние на советскую логику и философию было весьма ощутимым. Не говоря о подражаниях и заимствованиях, он был одним из наиболее часто цитируемых философов в шестидесятые годы. Выдвигался на Государственную премию, но не был даже допущен до последнего тура „конкурса“. Выдвигался в члены-корреспонденты Академии Наук СССР, но не был избран. Многократно был приглашён на международные конгрессы и симпозиумы, но ни разу не был выпущен. Был членом редакционной коллегии журнала „Вопросы философии“, но вышел из коллегии в силу невозможности публиковать авторов по своему выбору. Некоторое время заведовал кафедрой логики Московского Университета, но был освобождён от заведования с целью „укрепления“ руководства кафедрой. В начале семидесятых годов в среде советских логиков началась активная дискредитация Зиновьева и его группы. В результате этого группа распалась, так и не успев сформироваться в устойчивое и способное к самозащите целое»[380].
