Известие о том, что Книга наконец нашла своего Издателя, пришло в Москву весной 1976-го. «От Александра требовалось дать согласие на это, — вспоминает О. М. Зиновьева. — Мы не спали всю ночь, обсуждая решающую для всей нашей дальнейшей жизни проблему, отдавая себе отчёт в том, какими будут последствия этого решения для нас. Уже серел рассвет, когда он после всех „за“ и „против“ изложил мне свою версию нашей будущей судьбы, если мы принимаем решение — печатать, мы теряем всё, чего достигли; его увольняют с работы; заключение или лагеря на 10–12 лет; меня с Полинкой высылают из Москвы; не исключено, что нас обоих лишают родительских прав… И потом он сказал, что право решения в силу соучастия в этом эпохальном сюжете нашей жизни принадлежит мне и ответственность за семью лежит на мне. Мне решать: печатать „Высоты“ или нет. Я задала ему вопрос: „Сможешь ты спокойно после всего этого жить, зная, что ‘Зияющие высоты’ написаны и могут быть напечатаны, но останутся неопубликованной рукописью в твоём письменном столе?“ Он ответил: „Нет, не смогу“. Не было надобности драматизировать то, что мы и без того прекрасно понимали. Я подвела итог нашему обсуждению: даём согласие на публикацию книги»^[376].

Решающий день приближался.

Никто не знал конкретных сроков, но внутреннее напряжение нарастало. Кризис разрешился неожиданно. В конце июня — начале июля предстояла поездка в Финляндию в город Ювяскюля на первый Советско-финский логический коллоквиум по теме «Теория квантификации и её обобщения» и IV Скандинавский симпозиум по логике. Ещё в декабре решением сектора логики ИФАН он вместе с В. А. Смирновым, А. Л. Никифоровым и Б. Н. Пятницыным был утверждён в качестве участника симпозиума^[377]. Тогда же он предупредил, что если и в этот раз его не выпустят, он взбунтуется. Это было дело принципа — он ведь был иностранным членом Академии наук Финляндии!

Ибанцы его угрозы игнорировали и действовали по привычной схеме. Канцелярия деловито работала. Велась переписка с организаторами, составлялась программа. Послали текст доклада на перевод. Написали самую положительную характеристику. Утвердили и согласовали. Выдали все необходимые справки, в том числе о здоровье.

Казалось, что ему наконец удалось подчинить себе ситуацию. В середине июня Ольга с Полиной уехали отдыхать на дачу к друзьям в деревню Пятихатку, под Киевом. Он планировал присоединиться к ним после возвращения. Собрал вещи, упаковал чемодан. И тут ему сообщили, что он остаётся.

Ваш Ибанск!

Ну что ж, он объявляет войну. Он предупреждал.

Послал телеграмму Ольге, сообщил об отказе и своём намерении сделать заявление для западной прессы. Она ответила решительным одобрением. 27 июня он пригласил к себе домой группу знакомых журналистов, в том числе корреспондента «Ле Монд» Ж. Амальрика и шведскую журналистку Д. Хосту, и выразил протест против сложившейся в последнее время вокруг него ситуации. Его заявление уже на другой день появилось в нескольких западных изданиях (само собой — в Финляндии), было озвучено на радио.

В институте он встретился с секретарём парторганизации И. Г. Герасимовым и сказал, что выходит из рядов партии и просит принять у него партбилет. Герасимов был порядочным человеком, фронтовиком, из породы искренних коммунистов. Поступок Зиновьева (заявление для западной прессы) он осуждал, но понимал и его причину, да и всегда относился к Зиновьеву с уважением. Герасимов попытался отговорить его от столь решительного и категоричного шага, равного в условиях СССР по своей сути социальному самоубийству. Да и в целом ситуация была беспрецедентной. Такого в партийной практике ещё не было. Даже и решением парторганизации никого ещё из её состава не исключали. А чтобы по собственной инициативе человек отказывался от партбилета, этого даже и представить себе было невозможно. Такого и в Уставе КПСС не было предусмотрено. Герасимов напрочь отказался брать у него партбилет. Дошло до комического (хотя им было не до смеха): он вывел Зиновьева из парткома и заперся от него изнутри. Зиновьев подсунул свой партбилет под дверь. Герасимов вытолкнул документ обратно. Так они перепасовывались несколько раз, пока Зиновьеву не надоело, и он отнёс партбилет в канцелярию, где сдал недоумевающей секретарше. Там же написал заявление на отпуск.

Его нападение было неожиданным и стремительным. Противник недоумевал. Озадачен. Атаки с этого направления он не ждал. И хотя демарш Зиновьева для советской системы был всё равно что слону — дробина, ощущение было неприятным. Зачесалось.

Он поехал к своим. «Приехал он очень собранным и спокойным (внешне), но похудел и побледнел зверски»^[378], — писала Ольга в Москву сестре Светлане.

Следом за ним направились «товарищи-сотрудники». Не успел он добраться, как к ним на дачу подселился ещё один «отдыхающий», якобы сотрудник МИДа. Тот факт, что он разместился в хозяйской комнате, тогда как саму хозяйку куда-то переселили, говорил о многом. К «отдыхающему» («товарищу») время от времени приезжали «друзья» («товарищи») из Киева. Так под бдительным присмотром, демонстративно не обращая на него никакого внимания, они прожили на берегу Днепра остаток лета.

Он писал «Светлое будущее» — роман, которому суждено было сыграть ключевую роль в их судьбе. Маски сняты. На войне как на войне. Действие романа разворачивается не в вымышленном Ибанске, а в реальной Москве, со всеми узнаваемыми реалиями времени и места. Его герои обычные граждане, служащие, работающие, учащиеся в советских учреждениях, строящие коммунизм — «светлое будущее всего человечества». Они ведут себя как реальные советские люди. Они говорят о современности то, что они о ней думают и что на самом деле говорят реальные советские люди — в семье, на работе, в забегаловке. Ничего экстраординарного в их жизни не происходит. Никаких «за-ибанов», «под-ибансков», «ширли-мырли». Всё — как есть на самом деле. Всё по правде. Уродливо. Без прикрас. Если в «Зияющих высотах» сатирическая фантасмагория давала шанс оппонентам утверждать, что автор сгущает краски и всё умышленно искажает и очерняет, то «Светлое будущее» с этой точки зрения было неуязвимо. «Зияющие высоты» подобен атомной бомбе, не только разрушающей, но ещё и поражающей радиацией, оружие массового поражения с продлённым эффектом воздействия. «Светлое будущее» — бронебойный снаряд. В арсенале его государства, вступившего в войну за независимость, должны быть боеприпасы разного калибра и назначения.

Когда они вернулись в Москву, они ещё не знали, что 7 августа в бельгийском городке Лувен (Louvain) в типографии Rosseels Printing по заказу швейцарского издательства «L’Age d’Homme» был отпечатан первый тираж Книги. О её появлении стало известно 26 августа из сообщений западных радиостанций. Владимир Максимов, комментируя из Парижа эту новость, обратился к слушателям со словами: «Запомните это имя — Александр Зиновьев».

Его суверенное государство вышло на международную арену.

Книгу не ждали.

Не ждали читатели.

Не ждали критики.

Не ждали «товарищи».

Не ждал сам автор.

И уж меньше всего ждали сослуживцы. Они были в смятении. Не знали, как реагировать. Они ещё не переварили летний инцидент с его заявлением для прессы. Им в это-то было трудно поверить! Парткомиссия в составе Ойзермана, Семёнова и Ильенкова, созданная специально для установления всех обстоятельств случившегося, ещё не успела, ввиду летних отпусков, провести расследование и сформулировать свои выводы, а тут ещё Книга!

Выйдя из отпуска, он мгновенно ощутил, как переменилась атмосфера в институте. Коллеги буквально шарахались от него как от прокажённого, старались избегать с ним встреч. Завидев его в противоположном конце коридора, прятались по кабинетам и аудиториям. А если неожиданно сталкивались, не здороваясь, спешили пройти мимо. Только самые «смелые», когда никто не видел, решались осторожно спросить, правда ли, что он написал антисоветскую книгу и издал её «за бугром» или же «голоса» врут. Он не оставлял им никаких надежд: правда. И «смелые» в панике ретировались.