Его снова пригласили прочитать спецкурс по логике на философском факультете МГУ.
Своим чередом шли дела в институте. Он написал большую работу для коллективной монографии «Методы логического анализа языка науки», принимал участие в обсуждении статей других авторов. В марте на секторе состоялось обсуждение диссертации его аспирантки А. М. Фединой по теме «Логика классов с классообразующим оператором». И хотя некоторые коллеги высказали явное неприятие работы (особенно резко высказался А. Л. Субботин: «Я два раза пытался читать эту работу. К сожалению, диссертант не считает нужным оценить проделанную в этой области работу. Новая символика затрудняет понимание диссертации. Непонятно, в чём преимущество предлагаемой системы силлогистики? Что даёт эта работа? Я не почувствовал, в чём основная логическая идея автора»[369]. Замечание о символике — выпад непосредственно в адрес Зиновьева, так как речь о разработанной им системе символов. (Кстати, тот же камень в его огород бросил и А. Л. Никифоров: «В работе широко используется символика, предложенная А. А. Зиновьевым, мне такой символизм не очень понятен»[370].) В итоге диссертация была рекомендована к защите. Более того, Фединой утвердили научную командировку в Польшу, где она участвовала и выступила с докладами на семинарах во Вроцлавском политехникуме и написала для польского журнала рецензию на книгу Зиновьева «Логическая физика»[371].
Его даже дважды премировали в течение года: в феврале выплатили 200 рублей за издание «Логической физики», в апреле — столько же «за успешное выполнение плана научных исследований 1975 г. и в связи с 30-летием Победы над фашистской Германией в Великой Отечественной войне»[372]. Осенью и вовсе наградили медалью «За трудовую доблесть» — в связи с 250-летием АН СССР (Впрочем, ему, по статусу, полагался орден «Трудовой славы».)
Конечно, не обошлось без оскорбительных действий со стороны «товарищей» (и примкнувших к ним «доцентов с кандидатами»). В августе его в очередной раз не пустили в заграничную поездку — в Канаду на V Международный конгресс по логике, методологии и философии науки. При том, что он по рекомендации дирекции, парткома и профкома ИФАН, поддержанной секретарём Ленинского райкома КПСС[373], был официально включён в состав советской делегации, а его доклад — переведён и опубликован в материалах конгресса. Очевидно, свою роль сыграло в этой истории то, что конгресс должен был проходить за океаном. Слишком далеко. Должно быть, опасались не уследить. Ведь про Книгу «товарищи» кое-что знали. И про то, что ищется соответствующее издательство, тоже. И не могли не учитывать этих обстоятельств. Мало ли что «выкинет» этот Зиновьев!
Вдруг обнаружилось, что куда-то пропало несколько частей Книги — «Сказка о Московии» и «Исповедь отщепенца». Человек, обещавший переправить их на Запад, клялся, что всё сделал, как договаривались, что передал их своим знакомым, которые должны были их передать знакомым Зиновьева, и т. д. Однако рукописи до адресата не дошли. Возможно, этот человек побоялся и в последнюю минуту их уничтожил. А может — что нельзя было исключать, — и вовсе передал их «товарищам». Как бы то ни было, нужно было восстановить утраченные куски, и он вновь погрузился в бурлящий поток Книги. Так началась работа, в итоге которой будут написаны роман «Светлое будущее» и повесть «Записки ночного сторожа».
Шло время, а никаких известий о возможной публикации Книги не приходило. Французские друзья пытались пристроить её то в одно издательство, то в другое. Посмотрев, полистав, почитав — рукопись возвращали. Русскоязычная эмигрантская среда была достаточно консервативна и осторожна. Кого-то смущал объём. Кого-то непривычная поэтика. Кто-то вообще ничего понять не мог и разводил руками, кривился. Необычную книгу мог напечатать только необычный издатель. Но где такого найти? И есть ли он вообще? Казалось, что все адреса уже пройдены. Помочь могло лишь чудо. И оно случилось.
Его звали Владимир Дмитрие́вич. Серб по национальности. Сын «врага народа» — его отец, непримиримый антикоммунист, после прихода к власти Тито оказался в тюрьме. В 1954-м в возрасте девятнадцати лет он по фальшивым документам бежал из социалистической Югославии на Запад. Обосновался в Швейцарии, получил филологическое образование в Невшательском университете, где под руководством профессора Стремоухова изучил русский язык. В 1966-м в Лозанне Дмитриевич создал небольшое издательство «L’Age dʼHomme» («Век Человека»). Вскоре его талант, природный ум, знание языков и, главное, страсть сделали из него профессионала высшей пробы. Он читал всё и знал всё. Имел великолепный эстетический вкус и собственное видение современной литературы.
Издательская деятельность была для него не просто бизнесом. С самого начала он поставил перед собой цель, как он сам говорил, «навести мосты между Восточной и Западной Европой». Он создал серию «Библиотека славянских книг», или «Slavica», в которой начал издавать среди прочего русских писателей XX века в переводе на французский язык. Первой его книгой стал «Петербург» Андрея Белого, который для французского читателя подготовили Жорж Нива и Жак Катто. Затем последовали «Мы» Евгения Замятина, «Окаянные дни» Ивана Бунина, книги Розанова, Флоренского, Осоргина, Бабеля, Пильняка, Олеши, Мандельштама, Леонова, Солженицына. Издавались в этой серии и новые переводы русских классиков — Пушкина, Гончарова, Лескова, Чехова. За всё время своей деятельности в серии «Slavica» Дмитриевич издал около 600 произведений, став настоящим полпредом славянской письменности в Европе.
Он открыл маленький книжный магазин в Париже, куда еженедельно на грузовом фургончике сам возил из Лозанны книги. Здесь, в столице Франции, у него со временем образовалось много друзей. К нему с симпатией относились многие парижские интеллектуалы, оказывая поддержку его просветительской миссии.
Владимир Дмитриевич погиб в автокатастрофе 28 июня 2011 года за рулём своего фургона, везя в Париж очередную партию книг. «Я не знаю другого издателя, который работал бы столь же воодушевлённо, — сказал Нива, выступая на вечере памяти. — Дмитриевич был истинным Дон Кихотом книгоиздательства, подлинным энтузиастом, бескомпромиссным, увлечённым, с чётко очерченными эстетическими параметрами. Его издательство, будучи стопроцентно антикоммунистическим, существовало при этом вне и поверх идеологических и прочих барьеров»[374].
Как всякий влюблённый в своё дело человек, он мечтал когда-нибудь совершить открытие, сделать нечто особенное и исключительное, что принесло бы не только коммерческий успех, но и нравственное удовлетворение — оправдание потраченных усилий. Оправдание жизни. «Он искал, как золотоискатель, не во имя красоты самого поиска, но ради находки. И ничто не могло сбить с пути его проницательности первооткрывателя: ни грандиозность текста, ни безумие перевода, ни, ещё менее того, антиконформизм писателя, — вспоминает Нива. — Он шёл прямо на „необъятных“, на тех, кто долго вынашивал всеобъемлющее произведение, где возобновлялось сотворение человека, его бой с богами и людьми»[375]. Прочитав несколько первых страниц «Зияющих высот», он понял, что его звёздный час настал. Из Парижа, где он в это время находился, он сразу же позвонил в Лозанну и чуть ли не прокричал в трубку, что наконец «получил её» — в издательстве знали, о чём идёт речь.
Дмитриевич стал главным издателем Зиновьева, выпустив на русском, французском, сербском языках несколько десятков его книг. Во многом благодаря Дмитриевичу Зиновьев состоялся как профессиональный писатель. Дмитриевич был в него просто влюблён. Дорожил им как зеницей ока. Печатал всё, что он писал. Устраивал презентации по всей Европе. Работал с прессой. Возил на книжные ярмарки и фестивали. Выдвигал на премии. Дмитриевич стал одним из немногих друзей Зиновьева на Западе, с кем ему было интересно общаться, у кого находил он понимание и поддержку. Их партнёрство и дружба сохранялись до конца жизни Зиновьева.
