Книга росла и набирала мощь. Он еле успевал за Ней. Она втягивала в свою орбиту всё новые и новые темы. Нужно было высказать всё, что было передумано им за эти десятилетия. Всё, что было понято и осмыслено. Всё, что наговорено в бесконечных беседах и спорах. Собрать. Суммировать. Подвести итог.

Снарядить заряд.

Злость, презрение, негодование, тоска, отчаяние, боль переполняли его. Он был безжалостен. Он не щадил никого. И в первую очередь себя. Мозг кипел, душа надрывалась.

За шесть месяцев лихорадочного труда он написал чуть ли не тысячу машинописных страниц плотного текста. Пора было ставить точку.

«Болтун получил в домоуправлении бегунок — бумажку, на которой должны поставить подписи многочисленные учреждения в знак того, что у Болтуна нет задолженности. Районная библиотека, детский сад, поликлиника, касса взаимопомощи, комиссия пенсионеров и т. д. Трёх дней едва хватило на это. Сдав бегунок и ключ от комнаты управдому и получив справку о том, что у него нет никакой задолженности на этом свете, Болтун пошёл в крематорий. Шёл не спеша, так как имел в запасе ещё целый час. Он хотел пройтись по проспекту Победителей. Но его не пустили дружинники. Весь проспект был битком забит очередью за ширли-мырли. Счастливые, подумал Болтун. Они ещё на что-то надеются.

Давай подведём итог, сказал себе Болтун. Самый краткий. В двух словах. Но самый важный. В чём основа основ человеческого бытия? Увы, ответ банален. Он был ясен с самого начала. И зачем нужно было прожить целую жизнь, чтобы убедиться в этом? Не знаю. Знаю одно: основу подлинно человеческого бытия составляет правда. Правда о себе. Правда о других. Беспощадная правда. Борьба за неё и против неё — самая глубинная и ожесточённая борьба в обществе. И уровень развития общества с точки зрения человечности будет отныне определяться степенью правдивости, допускаемой обществом. Это самый начальный и примитивный отсчёт. Когда люди преодолеют некоторый минимум правдивости, они выдвинут другие критерии. А начинается всё с этого.

Недалеко от крематория Болтун встретил Сотрудника. Узнав о том, куда направляется Болтун, Сотрудник предложил провести его без очереди. В память о старой, проверенной годами дружбе. И провёл, поскольку имел здесь большие связи, сохранившиеся ещё с тех пор.

Над входом в кремационную камеру Болтун прочёл слова из речи Заибана, сказанной по поводу принятия Закона о Смерти: ПОМНИ! К ЭТОМУ ТЕБЯ НИКТО И НИЧТО НЕ ПРИНУЖДАЕТ! Он не знал, что над выходом из камеры были начертаны слова из последнего пункта Инструкции о Смерти: УХОДЯ, ЗАБЕРИ УРНУ СО СВОИМ ПРАХОМ С СОБОЙ! Но это уже не играло никакой роли. И в сознании вспыхнула последняя мысль:

Уже с юности было вполне очевидно:

Промелькнут, не заметишь, года.

Было только немного-немного обидно,

Что вовеки не будет Страшного Суда.

Никогда не подымутся люди из праха.

И истлевшее тело не сыщет душа.

И не будет ни радости им и ни страха.

Не будет, короче сказать, ни шиша.

Всё же жаль. Любопытно бы было когда-нибудь

На минутку-другую из мёртвых восстать.

В страхе божьем воззрить, как положено, на небо.

Перед Высшим Судьёй персонально предстать.

И услышать во гневе: „Ответь! Только честно!

А соврёшь, сукин сын, будешь вмиг уличён!

Что ты там натворил, нам всё это известно!“

Честно? Этому, Господи, я не учён.

Лучше сам загляни в свои книжки-гроссбухи,

Сам увидишь, что я — заурядный злодей,

Не протягивал слабому помощи руки.

Признаюсь, обижал безнаказно людей.

И душою кривил, признаюсь, многократно.

Доносил добровольно и в силу причин.

Клятву верности брал, приходилось, обратно.

Зад лизал с целью выйти в желаемый чин.

Лицемерил один. Клеветал коллективно.

Подпевал демагогии высших властей.

Руку жал проходимцам, хоть было противно.

Пил с мерзавцами всяких статей и мастей.

Так что видишь, Всевышний, прожил я безгрешно.

Если хочешь добром или злом наградить,

Если просьбы уместны при этом, конечно,

Прикажи меня впредь никогда не будить.

Мне известно, что мёртвым не больно, не стыдно.

И не мучает совесть их, как говорят.

Ну а главное — мёртвым не слышно, не видно,

Что на свете живые с живыми творят.

И его не стало. И наступил конец всему»^[367].

Аминь.

Он покончил с Ибанском. Покончил с ибанцами.

Покончил с ибанцем в себе.

Он был удовлетворён сделанным. Даже если Книга не будет издана, он радовался тому, что он Её написал. Он чувствовал, что в нём произошло какое-то внутреннее обновление. Он поднялся на новый духовный уровень. Вышел из интеллектуального подполья. Он преодолел в себе дискурс логического высказывания, который был главным способом его литературной коммуникации с миром в течение почти двадцати лет и который, давая свободу социального поведения, удерживал его творческий потенциал в узких рамках специальности, сковывал его проповеднический пафос. В каком-то смысле слова он освободился от диктатуры логики. Он обрёл наконец свой язык. Он вырабатывал его в течение всей своей жизни и теперь смог его предъявить в законченной форме. Работа над Книгой стала завершающим этапом его формирования. В процессе писания он окончательно установил его порядок и правила, соединив научное знание и образность, введя эстетику логически обработанной мысли в пространство художественного вымысла, дополнив содержательную точность научных категорий и терминов эмоциональной выразительностью тропов.

И самое главное — он наконец описал-написал-записал всё то, что носил в себе все эти годы, что было предметом его неустанного размышления, что волновало и влекло. Он сделал это.

Прежний Зиновьев — Зиновьев-Болтун, Зиновьев-Шизофреник, Зиновьев-Клеветник, Зиновьев-Крикун, Зиновьев-Учитель, Зиновьев-Иба́нов — умер.

Родился Зиновьев — уникальный феномен мировой культуры XX века.

В начале 1975 года последняя порция рукописи была переправлена во Францию. Книга была теперь недоступна для «товарищей». Черновики были уничтожены. Они с Ольгой наконец могли вздохнуть свободно.

Этот год оказался последним относительно спокойным периодом их жизни в СССР. Пока рукопись Книги искала своего издателя на Западе, он оставался законопослушным гражданином, выполнял свои профессиональные обязанности, занимался научной и педагогической деятельностью. Уже не ибанец, он продолжал жить в Ибанске.

В январской книжке журнала «Научные доклады высшей школы. Философские науки» вышла его очередная статья «Очерк эмпирической геометрии». Вместе с X. Весселем он подготовил учебное пособие «Логические правила языка», в котором был дан полный курс логики: правила определения понятий (слов, терминов) и умозаключений (получение из данных высказываний новых), а также более сложных конструкций из понятий и высказываний. Книга вышла в Берлине на немецком языке. И там же вышло переработанное издание «Логической физики». (Их, впрочем, «не заметили» в итоговом отчёте сектора^[368].) Одновременно он редактировал английский перевод «Логической физики». Из Варшавы пришло предложение подготовить к печати польское издание «Логики науки».