Во время парадов, демонстраций, субботников.

В гостях и на природе.

За бутылкой дорогого коньяка и в забегаловке.

Под забором и за забором.

В детстве, юности, зрелом возрасте, на пенсии.

В песочнице и в гробу.

В прошлом, настоящем и будущем.

Всегда и везде.

Умён народ ибанский,

Аж завидно, умён.

И стойкостью спартанской

Он в генах наделён.

По доброте душевной

Он учит всех, как жить.

В житухе повседневной

Что нужно есть и пить.

Какие людям книжки

Не велено читать,

Какие ребятишкам

Устои прививать.

Но гегемон-ибанец

Спасаемым на смех

Живёт как голодранец

Почти что хуже всех^[361].

Ибанск тотален и вечен. Ибанизму нет пределов. Он не зависит от политических взглядов и национальности, от пола и возраста, от профессии и социального положения. Ибанизм — основа всего. Его впитывают с молоком матери. Им дышат. Он в крови. И в этом — беспросветная правда.

«Самое чёрное правдивое про самое светлое выдуманное»^[362].

Он выдумал Ибанск, потому что жил в нём. Он сочинил историю Ибанска, потому что был её свидетелем и участником. Его вымышленные персонажи были его сослуживцами и знакомыми. Фантастика, гротеск, небывальщина Ибанска суть обыденность и повседневность, рутина и банальность окружавшей его действительности. Правда Жизни.

Такой реальной антиутопии мировая литература ещё не знала.

«Выдумывать правду — тяжёлый труд. А видимая жизнь непригодна для фразы. Всё бесформенно до исчезновения. Всё прямолинейно и угловато до тошноты. Ухватишься за что-то вроде важное и надёжное — видишь, что это пустяк или нечто, не имеющее даже названия. И нескончаемая слякоть слов, которыми нечего называть в реальности»^[363]. Он шёл через это месиво бытия, возвращая утраченные имена и сочиняя новые. Окликая и нарекая. Он очищал слова от идеологической плесени и гнили, извлекал их первозданную точность и смысл. Слова радостно стряхивали с себя муть неопределённости и лукавства, хищно терзали завравшуюся действительность, возвращая ей память, совесть и стыд.

Всё свободное время он писал. Когда удавалось, по десять, а то и по двадцать часов в день. Ясным, округлым почерком. Страницу за страницей. Не замечая времени суток и не чувствуя утомления. Он не пил кофе чашку за чашкой, как Бальзак, не выкуривал, как Маяковский, сигарету за сигаретой. У него был свой допинг. Раскалённая ванна, которую он принимал, чтобы, по его выражению, «расширить мозговые пазухи». Десять — пятнадцать минут чуть ли не каждый день. «Уму непостижимо, как он выдерживал эту температуру воды — практически кипяток!» — вспоминает Ольга^[364]. Он диктовал ей готовые части, отдельные фразы, тезисы. Иногда — глубокой ночью. Она всегда с готовностью откликалась: «Рождалось нечто необыкновенное, и моё участие в этом процессе превращало мою жизнь в жизнь избранную, возвышенную, исключительную»^[365].

Необычность усугублялась тем, что извержение вулкана шло практически бесшумно. Никто из окружающих не догадывался о том огне, которым он горел в те дни. Но ему трудно было удерживаться. Однажды он отнёс несколько глав Неизвестному, показать. Прочёл. Тот восторженно расхвалил, попросил оставить почитать. Оставил. Осторожность подвела или так был уверен в друге — не важно. Через некоторое время о том, что он пишет «разоблачительную книгу», стало известно «товарищам». В мастерской Неизвестного кто только не бывал! Стукачи паслись в ней бесцеремонно. Так или иначе, несколько раз, вернувшись домой, они обнаруживали, что в их отсутствие кто-то приходил и явно обыскивал квартиру — ценных пропаж не было, зато некоторые страницы рукописи исчезли. Нужно было что-то делать.

Во-первых, нельзя было медлить. Следовало опередить «товарищей» и написать книгу до того, как они начнут что-то предпринимать против неё. Во-вторых, книгу нужно было спрятать. Но где? У кого? Придумали не держать её в Москве или у знакомых, а переправлять по частям за границу, с тем, чтобы потом попытаться её там издать. Благо иностранцев в их окружении было достаточно. Тут очень помогла однокурсница Ольги Марина Микитянская, вышедшая замуж за француза. Она сама, друзья её мужа с готовностью включились в эту конспиративную деятельность.

Особенно значительную роль сыграла Кристина Местр, с которой Зиновьевы познакомились через Марину. Кристина преподавала русский язык и регулярно приезжала в Москву. Однажды, по каким-то причинам, она остановилась не в гостинице, а у Зиновьевых. Они сдружились. Кристина намеревалась прожить у них пару дней, но в итоге пробыла почти три недели. Кристина стала одной из первых читательниц «Высот» и активным помощником в организации доставки рукописи на Запад.

О. М. Зиновьева вспоминает: «Зиновьев писал сразу, без исправлений, как есть, как изливалось и вырастало в объёмный поток первого романа XXI в., — так назвала его восторженная пресса 30 лет назад. Всю редакторскую, критическую, корректорскую работу приходилось делать мне, причём — в ходе перепечатывания рукописи: ни до, ни после у меня не было физически и фактически времени на это, потому что <…> всё тут же уходило из нашей квартиры, где нельзя было хранить ни строчки. В каких условиях я работала, очевидно, придётся писать ещё особо. Хочу только очень коротко остановиться на специфике. Печатать надо было без свидетелей. Когда? Ясно, что ночью, когда уже спала моя мама, жившая тогда вместе с нами на улице Кедрова в ещё не отобранной властями квартире; когда уже посапывала, разметав косы по подушке, наша Потя-Полинка; когда спали бдительные соседи, обычно днём не спускавшие с нас глаз. Где и как? Конечно же на кухне! Машинку я обкладывала подушками, под стол подстилала одеяла, дверь на кухню баррикадировала подушками с бордового дивана из гостиной <…>. В кухне делали „тёмную“, дабы свет в окне не привлекал ненужного внимания в доме напротив. Одновременно я печатала логическую книгу Александра Александровича, с тем, чтобы когда меня спрашивали (что случалось почти ежедневно): а что это я всё время что-то печатаю? — то я могла бы в любой момент указать на стопку уже напечатанной продукции по логике»^[366].

Основная работа пришлась на лето 1974 года. Сняли дачу в Переделкине. Как оказалось, у бывшего секретаря Свердловского районного комитета партии. Алексей Яковлевич был человеком подозрительным и бдительным. Внешностью и повадками — вылитый почтальон Печкин из Простоквашина. Своим острым нюхом он сразу почувствовал недоверие к дачникам, которое усилилось после того, как, зайдя однажды, «по-соседски», в их комнату, обнаружил, что спальный матрац уложен ими на подпорки, сооружённые из томов собрания сочинений Ленина. Это же надо! И шуточки у этого профессора философии тоже какие-то двусмысленные. И жена у него — непочтительная. Молодая и «с гонором». Ведут себя странно. Вместо того, чтобы водку пить и с бабой своей ласкаться, он всё время что-то пишет, она — печатает. Надо бы полюбопытствовать. Врёт, конечно, когда говорит, что логическую книгу сочиняет. Пойти, что ли, на помойку, посмотреть, не выбросили ли каких черновиков. И ходил. И подбирал. А они нарочно стали подкидывать ему листки с невразумительными значками, демонстративно припрятывать отпечатанные страницы логической статьи в ящик стола. И их там явно перебирали, когда жильцы уходили на прогулку. А черновики Книги лежали тем временем открыто. Рискованно, но психологически точно — раз не спрятано, значит ничего ценного.